Стажер - Лазарь Викторович Карелин

— Светик, дай поносить!

Светлана покинула Сашу, села за стол, вместе со всеми сейчас рассматривала его. Шутить-то тут шутили, но еще и рассматривали. Каков, мол? Чего стоит? Умеет ли обороняться, постоять за себя?

Но от кого, собственно, обороняться? Ну никак не мог уяснить Саша этих людей, определить, кто да кто они, хоть приблизительно понять, на какой волне с ними разговаривать.

Одна из женщин, похожая на Светлану, — странно, но тут все женщины были похожи друг на друга, — поднялась и подошла к нему, неся для него доверху налитый стакан.

— Мальчик, тебе надо подравняться с нами, — сказала она. — Иначе мы все время будем казаться тебе сумасшедшими. Пей, мой миленький! Меня друзья зовут Ксюшей. Подружимся? — Она близко придвинулась к нему, как Светлана бы могла придвинуться, от нее те же приструились к нему духи. И те же откровенные, откровенностью своей и схожие, придвинулись и заглянули в него глаза. Саша взял стакан и начал пить под гипнозом этих глаз.

— Молодец! — сказала Светлана-вторая и поцеловала его, не дав даже дух перевести. — А теперь как? Нормальные мы люди? Гляди!

Саша глянул. Все гудело в нем, а стены покачивались, но глаза такую обрели зоркость, какой не мог бы похвастать ни один из его объективов. Что там, то была живая зоркость, а не мертвая.

Он вдруг увидел всех, он вдруг их всех понял. Не про то, кто да кто они, — да и зачем это знать? Он суть их углядел. Им отчего-то было скучно и страшно. Ну, не страшно, так боязно.

Они так сидели, развалясь, но и подобравшись, и так смотрели, напряженно и сонно, как люди, которым скучно и которым страшно, ибо они ждут для себя чего-то недоброго. Давно ждут. Все время ждут.

Потому и напряглись изнутри. Ждут чего-то. Оттого так сообща и подогревают себя и подбадривают, творя этот маскарад под веселых, под молодых, под беспечных и уж таких раскрепощенных, что дальше некуда.

Ждут! В этом и была их суть. В этом было их сходство, их общность. Вот что понял вдруг Саша, что углядел в тот краткий срок обретенной зоркости, какую может подарить стакан водки, чтобы сразу же затем и погрузить в туман.

Да, а затем начался туман. Не сплошняком, с просветами, когда то почти ничего не видно, а то вдруг ясность вспыхивает, прозрение. Так у реки на рассвете бывает. Клубится еще туман, сумрак еще везде, но высветилось вокруг от невидимого, хоть и близкого, солнца. Оно накатывается, оно рядом, хотя и за тучами, за туманом, за бугром на той стороне. Луч пробился, свет проклюнулся, и нет его. И снова сумрак, снова уперлись глаза в серое, не ведаешь, куда ступить.

Туман ли, ясность ли, но еще и иное неотступно владело им, вцепилось в него. То была тревога, охватила, прибрала его тревога.

Он ничего понять не мог, веселье шло, он нарасхват тут был, он пил, поддавая себе пару, как в парилке, а тревога липла, обволакивала. Из-за Светланы.

Странно, но в ее крошечной квартире оказалось столько укромных разных мест, столько всяких загородок, дверей и ниш, что Светлана все время пребывала где-то вне его зрения, в том самом тумане все время и пребывала. И не одна. Когда он обнаруживал ее, она всегда была не одна. С ней рядом все время был какой-то дряблый тип, какой-то Володечка, некий лысо-седовласый тип, решивший с помощью джинсов и водолазки скинуть с себя лет двадцать. Саша их обнаруживал всегда вдвоем, и они всегда были рады ему, они подключали его к своему разговору. О чем? А ни о чем.

Так, какое-то словоделание. Да Саша и не успевал вникнуть в слова, его сразу же обнаруживала Светланина подруга Ксюша, эта Светлана-вторая, пахнущая теми же духами, в таком же гриме, но только хуже, хуже, мельче во всем, будто то была сморщившаяся от времени Светлана. Эта Ксюша обнаруживала его и увлекала за собой, просто утаскивала, говоря, все говоря что-то ему, весело что-то нашептывая. Про что?

А ни про что. Она тоже была мастерица по словоделанию, по разговорам ни о чем. Кажется, она увлеклась им. Кажется, про это и говорила. Но так, что не понять было, шутит ли, или всерьез говорит.

Саша избавлялся от Ксюши и пускался на поиски Светланы. Иногда он шел по запаху, как собака. В квартире только свечи горели, свет тут зажигался, лишь когда Саша снимал все общество, а потом гасился, тогда оживали голоса, нет, не в слове, а в звуке: вольготней становился смех женщин, отрывистей, властней мужское бормотание. Голоса Светланы было не слышно. Саша искал ее, как собака, по запаху. Но ведь и Ксюша пахла теми же духами.

Саша зажигал огонь, запаливал все лампы, не обращая внимания на протестующие возгласы. Он кричал весело:

— Буду вас снимать! В альбомчик, в альбомчик вас!

И снимал, расстреливая углы «вспышками», не вглядываясь, что снимает, кого, в каких позах, а вглядываясь лишь, не Светлана ли там, — в том углу, за дверью, за той занавесочкой. А когда находил ее, то ничего не успевал понять, не умел понять. Этот Володечка всегда был с ней рядом, грациозно всегда изогнувшийся, тесно придвинувшийся — тесно ведь! — но всегда и на страже.

Туман, туман в душе и тревога. Такая, от которой поташнивало. Саша зажигал свет. В какой-то из светлых этих мгновений Саша обнаружил, что Светлана и ее Володечка исчезли.

— Уехали, — шепнула ему Ксюша. — Мы вдвоем, вдвоем. Выпьешь?

Он выпил. Потом забился в угол, провалился куда-то, где пахло Светланиными духами, где, может быть, еще минуту назад она стояла с Володечкой. Господи, как страшно давит обида! Господи, как душит предательство!

И вот он проснулся под чужим потолком с чужими глумливыми тенями, проснулся и стал припоминать, где он, что с ним, рассматривая себя, как чужого. Кто-то стянул с него ботинки, брюки, кто-то расстегнул ему рубаху, кто-то подложил под голову жесткую диванную подушку, пахнущую Светланиными духами.

Едва пришел этот запах, как все вспомнилось. Но и не все. Ему еще предстояло вспоминать и додумывать. Главное, додумывать. Мало вспомнить, что тебе сказал человек, как себя повел человек. Надо еще понять суть его слов, иные из которых так просты, будничны, малозначительны, что суть их теряется, а то и притаивается в этой будто бы стертости. А стертых слов нет, не бывает. Но надо понять их. И надо понять, расшифровать иной из поступков, который тоже сперва ни о чем не