Стажер - Лазарь Викторович Карелин

понял. Ему еще многое предстояло понять, еще многое установить для себя, многому найти имя, но главное он понял сейчас, главное осветилось. Печаль, печаль владела им. Так приходит взрослость. Не дай бог, если она так приходит. Не дай бог! Но так она пришла к Саше. Окончательно.

— Нет, мама, я не сплю, — сказал он, отозвавшись на тот шорох в коридоре. — Я проснулся.

Он медленно пересек комнату, тоже ступая на кончики пальцев, будто ночь настала. Он о чем-то думал, думал, и ему эта тишина была необходима.

Он пошел вдоль стен, на которых развешаны были фотографии, задерживаясь, вглядываясь в них, отыскивая среди них фотографии отца. К каждой такой фотографии он поближе придвигался, глаза в глаза, и все думал, думал о чем-то. Так подходят к решению.

У той фотографии, у самой главной здесь, у самой счастливой, на которой отец смеялся, усадив на плечо сына, Саша остановился. Он долго смотрел на эту фотографию, на отца и себя, и думал, думал.

Солнце светило вовсю, там, на фотографии. Они были с отцом счастливы там. Саша протянул руку, потянулся рукой к фотографии, снял ее со стены, поднес близко к глазам.

С этой фотографией в руке он медленно направился к шкафу, медленно раскрыл дверцы, медленно, как человек, в котором решение еще только вызревает, достал из шкафа маленький отпускной солдатский чемоданчик и вдруг начал спешить. Пришло решение!

Он положил фотографию на дно чемоданчика, кинул в него стопку белья, подбежав к столу, вытащил из кучи аппаратов самый старенький, самый плохонький, — тот, что отец подарил, — и тоже положил его в чемоданчик.

А потом Саша начал срывать с себя одежду, выхватив из шкафа свой сержантский мундир. Он переоделся в военное с быстротой военного человека, еще не позабывшего, как одеваются по тревоге. Еще тело его это не позабыло. Он переодевался и менялся, он возвращался. Но печаль, печаль не отпускала его. Она останется с ним. Что бы ни было, эта печаль уже прижилась к нему, как приживается к нам опыт, раня нас и калеча.

Сержант глядел на Сашу из зеркала шкафа, молодой, подтянутый, печальный. И смятенный. Тот, да не тот сержант.

17

А в соседней комнате, в кабинете Александра Александровича, сев по разным углам, молча вслушивались в шаги за стеной мать, Светлана и Александр Александрович. Всякий шорох их настораживал.

— Не натворил бы чего-нибудь, — заговорила Светлана. — Мальчик ведь еще. Боже мой, боже мой, я по горло в грязи!

— Отмоешься, примешь душ, — сказал Александр Александрович, продолжая напряженно вслушиваться, — что там, за стеной. — Все ходит, ходит. Раздумывает. А о чем, хотел бы я знать? Неужели я в нем ошибся?..

— Ошибся, Сан Саныч! — встрепенулась Светлана. — Ох, ошибся! И рада я!

— Дура! Это последний твой шанс! Вера, не сиди, как на похоронах. Обойдется. Уладится. С мозгами парень. Пойти, что ли, предложить ему выпить? — Александр Александрович поднялся. Подбадривая себя, отгоняя тревогу, он попытался улыбнуться.

Но распахнулась дверь, и на пороге встал Саша. В солдатской своей одежде, в фуражке, с чемоданчиком в руке. Он вошел, всего один сделав шаг в комнату. Вошел и кинул в кресло у двери связку ключей.

— Это от машины, — сказал он. — Труха! Все — труха!

Он кинул в кресло пачку визитных карточек.

— Они не мои, — сказал он. — А аппараты я оставил на столе. Я взял только тот, который подарил мне отец. Все!

Он выдвинул плечо, чтобы повернуться, отчеканив, но печаль, печаль помешала ему, придержала.

— Мама, — сказал он. — Я напишу тебе… Я заберу тебя…

Он поглядел на мать, хотя мучительно трудно было ему это сделать. Он еще не простил ее. Но он простит ее, взрослость обучит его прощать. Это наука взрослых людей — понимать и прощать. Это не великодушие, это опыт души. Он начинал обретать этот опыт.

— Все! Теперь все! — Его правое плечо подалось вперед, и он повернулся стремительно и шагнул из комнаты.

— Стой! Куда ты?! — кинулся за ним Александр Александрович. — Приготовишка! Стажер несчастный! На что ты рассчитываешь?! — Но дальше порога Александр Александрович не побежал, услышав, как с силой захлопнулась в коридоре дверь. — Ушел…

Александр Александрович присел на ручку кресла, а потом сполз в кресло, обессилев, пав духом.

— Счастье-то какое! — вырвалось у Веры Васильевны. — Ушел, ушел!

— Ошибся, Сан Саныч! Ага, ошибся! — ликуя, сказала Светлана.

— Дура. Дура.

— И пусть — дура! Ненавижу тебя!

— Истеричка! — сказал Александр Александрович и замер лицом. Он вскочил, вспомнив о чем-то таком, что повергло его в панику. — Ксюша! — выкрикнул он. — Что с ней?! Надо ехать к ней! Немедленно поезжай к ней! — крикнул он Светлане. — Нет, я сам поеду! Вместе поедем! Одно к одному…

Он заметался.

Было так странно смотреть на мечущегося по комнате Александра Александровича, таким он на себя не похожим стал, что его паника передалась и женщинам.

— Что?! Что еще случилось?! — вскрикнула Вера Васильевна.

— Я не знаю… Предчувствие… Она, уходя, сказала мне, что примет целую горсть снотворного… Она как-то странно сказала мне об этом… И как-то странно пошла от меня… — Он был жалок, старым стал, поубавился в своей для молодых одежде. — Одно к одному, одно к одному…

— Снотворное?.. Целая горсть?.. — задумчиво проговорила Светлана, медленно повергаясь в ужас. — Она могла решиться, да, да, могла…

Вот и все или почти все. Покинем этот дом, уйдем из него следом за Сашей, туда, где его ждут.

18

А там, на площадке перед входом в парк, Катя заждалась Сашу. Ей было холодно, к вечеру холодный ветер подул. Катя обняла себя за плечи и ждала, ждала. То ходить принималась, то останавливалась. Ждала.

Какая-то девица, тоже из ожидающих, подошла к ней, сочувственно дотронулась до плеча.

— А я — домой. И тебе советую. Не придут наши мужички.

— Мой придет, — сказала Катя и вскинула голову. И увидела Сашу.

Он бежал к ней через площадь, в сержантском мундире, с чемоданчиком в руке, другой рукой придерживал фуражку.

Катя бросилась ему навстречу. Она прижалась к нему. Его трясло, будто у него был озноб.

— Солдатик!.. — шепнула она. — Горюшко ты мое!.. — Она заглянула ему в глаза. — Ты сбежал от них, да?..

Мимо них прошел бравый, влюбленный в строевую службу майор. Он посмотрел на сержанта и его подругу и, забыв о субординации, отдал им честь.

— Счастья вам, друзья! — сказал он.

Начался, прилетел с ветром дождичек, свежий и колкий, как новая жизнь.

1973–1974