Стажер - Лазарь Викторович Карелин

метров… За этой чертой целились по нему. И, может быть, тот, кто верно прицелился, уже нажимал на спусковой крючок. Как быть? Нырнуть головой в землю, в этот мох — и поползти, поползти, обдирая локти, куда-то назад, в безопасность? Как быть?! Саша представил себя в тот миг и поверил себе, что не пополз бы назад. Он поверил, что не пополз бы. Важно поверить в себя, самое главное поверить в себя, в то, что не поползешь назад. А что до проверки, то жизнь всегда найдет способ проверить тебя. Не так, так этак. Не на войне, так в мирную пору, где тоже проходят «последние линии». Но важно поверить в себя, самое главное сперва — поверить в себя.

Коля лег рядом с Сашей, вжался в землю, шепнул:

— Гранатой бы! Противотанковой!

— Кончились, — сказал Саша. И очнулся. И приметил, что и Олег тоже что-то снимал сейчас. Такой же вот бой? И ему померещилось? Спрашивать не хотелось. Да и миг тот прошел, когда во все это поверилось, когда жил во всем этом. Прошел тот миг, промелькнул. Вот и Олег спрятал свой аппарат, ладонями остудил глаза. Проснулся будто или очнулся. И тоже увидел всего лишь три старые сосны, покривленные, уже задохшиеся почти от близкого соседства с городскими стенами. И, наверное, себе удивился, волнению своему только что, как удивился и Саша, придя в себя. Но было, было это волнение. Не отнять, было. Сколько угодно потом сомневайся, подтрунивай над собой — было. Да, да, находит порой на нас, берет за сердце, — что поделаешь, смешными мы иногда бываем, доверчивыми, чудится нам иногда, голоса какие-то слышатся. Что поделаешь, бывает, бывает. И в миг такой мы прозреваем, хотя и кажется, что спим. И лучше делаемся, того не ведая. Мы и вообще-то лучше, чем думаем о себе, когда избавляемся от зазнайства, хотя и не знаем часто, что в нас от лучшего, а что от худшего.

13

В Москву они возвращались, снова храня молчание, хотя Саша не гнал. Молчалось, потому что думалось. Вот об этом всем, про что начни рассказывать — засмеют. Никто другой даже, а сам себя засмеешь. Наивность, доверчивость, взлет души этот — нынче это все не в почете. Усмешлив уж больно век наш, скептичен. Но так, да не так это. Вслух, может быть, и так, а про себя человек и ныне верует во многое, что свято от века. Было и есть!

Саша подвез Олега к «Литературке». Стали прощаться.

— Я там поснимал тебя в бою, — сказал Олег. — Может, что и получилось. Зайдешь завтра? Взглянем.

— Зайду. И я там что-то наснимал. Что вот только?

— Бой шел. Ты снимал бой. Ждать тебя завтра?

— Жди.

Вот и поговорили.

Саша пошел к машине, но медленно шел, не хотелось расставаться с Олегом. О чем-то еще договорить нужно было. О чем? Он этого не знал. Такой разговор сам нарождается, когда друг перед тобой. Всего ничего знал Саша этого парня, но считал уже другом. Добро и доверчиво думалось о нем. Вот и сейчас так думалось, когда шел к машине. Добро и доверчиво, хотя никаких особых мыслей не было. Разве одна шевелилась мыслишка в этой доброй волне о том, что хорошо бы было, если б Олег окликнул его, предложил бы посидеть где-нибудь, продлил их встречу.

— Саша! — позвал Олег.

Вот! Только друзья умеют читать твои мысли на расстоянии.

Олег нагнал Сашу, вместе подошли к машине.

— Слушай, — сказал Олег. — Тут у меня работенка одна… Поедешь со мной?

— Поеду! — сказал Саша, радостно распахивая дверцу. — Садись!

Уселись, тронулись. Саша не спрашивал, куда ехать. Все равно куда. Хорошо, что вместе. Молодчага этот Олег!

— Сворачивай на кольцо, — сказал Олег.

— Слушаюсь!

— А едем мы на новоселье в студенческое общежитие.

— Подходит!

— Я вроде бы по делу, вроде бы от газеты, но, врать не буду, есть у меня там личный интерес.

— Что, халтурка?

— Все бы тебе халтурка. Девушку там одну рассчитываю встретить. Между прочим, она красавица. Даже больно смотреть.

— На мою — не больно.

На мою! А она не его вовсе. Он потерял ее. Заврался, запутался, потерял. То горел в душе радостный огонечек, вспыхивал и разгорался, когда вспоминалась Катя, а теперь вспомнил ее, но огонечек этот не вспыхнул. Погас? Еще теплится, но вот-вот погаснет. Сам виноват!

— Сам виноват! — вслух сказал Саша.

— Мы тоже часто ссоримся, — сказал Олег, все поняв, как и должно другу. — Я часто отказываюсь ее понимать.

— Но ты-то без сучка, без задоринки. Что еще ей не хватает?

— Пойми ее! — Олег жалко как-то улыбнулся, пошутил, себя не щадя: — Может быть, этой самой задоринки? С кольца свернешь на улицу Казакова. Ну, где театр Гоголя.

— Вон мы куда. Я видел этот домик для студентов. Семнадцать этажей, и все такое прочее. Так он готов?

— Вселяется народ.

— А она кто?

— Будет землеустроителем.

— Это с чем же едят?

— Видишь ли, как говорит их профессор Виталий Ростиславович, землеустроитель — это наместник бога на земле.

— Понял. Итак, мы катим к божьим избранникам?

— Да. Геодезия. Аэрофотосъемка. Картография. Разве тут без потусторонней силы разберешься? Кира не в этом доме живет, но ее институт землеустроителей рядом и общежитие ее рядом. Уж на новоселье-то к соседям она явится. Как думаешь?

— Должна. Красавицы любят ходить в гости. О, ну и домик! Всю улицу под себя подгреб!

Саша свернул с обширного Садового кольца на узенькую улицу Казакова, и сразу высоченный блочный дом как бы преградил им путь. Дом навис над улицей, казалось, встал поперек. Теперь этой улице, чтобы жить, надо все свои дома поменять, повысить ростом, поравнять с великаном. И уже началось тут это подравнивание, уже и один дом-башня встал в конце улицы, и еще один дом тянулся в небо, храня пока в секрете число будущих своих этажей.

— Не жить тут театру Гоголя, — сказал Саша. — Затолкают особнячок. Вот, Олег, и дома тоже друг друга заталкивают и перегоняют.

— Как иные людишки?

— Именно. — Саша остановил машину, въехав на обочину тротуара. — Ну, пошли к твоей красавице. Ух как они домик осветили! Снимем экстерьер?

— Снимай, если хочешь. Но учти, тут ребятки сами умеют снимать. Очень-то не пыли, засмеют. И аппаратура у них получше, чем у тебя. Аэрофотосъемщики ведь.

— Так то в небе, а мы на земле.

— И геодезисты.

— Сдаюсь. Сниму тебя с Кирой — и все. Разрешаешь?

— Ее еще найти надо.

Похоже было, что Олег робеть начинал, подходя к этому дому-великану, сверкавшему сейчас всеми без