Стажер - Лазарь Викторович Карелин

— Домой, домой! — шепнула она Бимке и побежала.

11

Александр Александрович полагал, что у него еще есть время и с месяц хотя бы он в своей фотографии на Домниковке сумеет продержаться. В этом его и строители заверяли, сносившие дома по соседству, и какие-то даже начальники, появлявшиеся возле фотографии с загадочными лицами и с загадочными планами в руках.

— Постоите еще, — говорили одни.

— Не до вас еще, — говорили другие.

А Александру Александровичу надо было постоять тут, его новая фотография была не готова, и потому, в знак благодарности за добрые известия, он фотографировал и строителей, и хранителей планов, кое с кем даже распивая бутылочку, ибо знал, что и от малых властей порой могут исходить большие послабления.

Но нет, все же это очень верно сказано, что человек предполагает, а бог располагает. Бог расположил порушить дом, где гнездилась фотография Трофимова, за месяц до ранее установленного срока и без малейшего промедления. Бог явил себя в лице хмурого прораба, который ничего слушать не пожелал. Какие-то всего часы были даны Александру Александровичу на вывоз имущества, а у него в ателье весь его фотоархив хранился, ящики и ящики с негативами и груды целые фотографий. Все надо было вмиг сложить и вывезти, как то делается, когда объявляют, что разлилась река и, того гляди, все будет залито.

Как назло, Саши в Москве не было, он все же укатил в Зеленоград, чтобы продемонстрировать вдовам свое донкихотство. Как назло, именно на сегодня у Александра Александровича были назначены не терпящие отлагательства деловые встречи. И, как назло, этот сентябрьский день уже с утра превратился в пекло.

Умаялся Александр Александрович, набивая и сколачивая ящики, подтаскивая их к грузовику. Помощники нашлись, Александр Александрович умел раздобывать помощников, щедро платя людям за услуги, но не во всяком деле можно положиться на чужого человека. Архив свой надо было самому упаковывать. Что ни негатив, любой, выхваченный наудачу, то и редчайший какой-нибудь снимок, чаще всего историю запечатлявший и чаще всего не предназначенный для чужих глаз, ибо история так быстро перелистывает свои страницы, что мало кто из ее героев поспевает угнаться за ней, сохранив лицо. Проходные снимки Александр Александрович не хранил. Когда он действительно был фотографом, тем, из первых, он снимал не проходное. И это-то он и хранил, полагая, как всякий увлеченный собиратель, что бесценно его собрание.

Наудачу, сгребая все в ящики, Александр Александрович выхватывал, глядя на наклон, то тот, то другой негатив. Все так! Что ни снимок, то вспышка истории, что ни человек на снимке, то сама власть в его облике, сама слава. И твоя, твоя жизнь, фотограф, в каждом снимке. Твоя молодость, твой успех, годы незабвенные.

Все это в груду нынче, все навалом в ящиках, по всему этому, промахнись только, можно трахнуть молотком, и разлетятся вдребезги зримые мгновения памяти, образы людей, подобные иконам. А все же хороша коллекция, цены ей нет. Уберечь бы только. А зачем? Для продажи? Нет, это у него хранилось не для продажи, это у него не продавалось. Он покупал и продавал разные там ценные вещички — это он делал, на это он и жил, — но снимки свои, но свой архив он берег для самоутверждения. Вот кого снимал! И еще потому, что мог, глянув в иной негатив, на иной отпечаток, себя былого припомнить. Но и еще для чего-то он берег этот архив. Тут все смутно было, он бы не смог и себе объяснить, для чего еще. Тут какая-то тайна начиналась. Может быть, для того он сберегал все это стекло и все эти пленочки, чтобы опора за спиной чувствовалась? Чтобы, случись худшее, смог бы показать и доказать, что не всю жизнь хаживал так низко, как нынче? Словом, он берег эти ящики, которые сейчас заколачивал и заколачивал, нес в грузовик и ставил там, всякий раз предупреждая помогавшим ему грузчикам: «Не кантовать! Стекло!» Да, стекло, но с глазами. И иные из этих глаз в таком властном прищуре, что и нынче бы оторопь любого взяла, кто бы хоть ненароком глянул в этот прищур.

Все позади, вот и все позади — выпотрошена фотография, опустела, сразу превратившись в жалкую комнатенку с ободранными стенами, с пробитым дырами потолком.

Александр Александрович, отвезя все, что надо было увезти, домой, сдав все свои ящики на руки Вере Васильевне, сел в «Москвич» и вернулся на Домниковку. Захотелось ему взглянуть, как будет падать этот кургузый домик, потянуло попрощаться, что ли. Он вспомнил дряхлого Наума, который тоже прибежал прощаться со своей палаткой. Но опоздал, прибежал на пустырь. И, надо же, горсть земли с этого пустыря увязал на память. Смешной старик, нелепый, жалкий. Вспомнив о нем, Александр Александрович чуть было не повернул назад. Не катит ли и он, чтобы увязать в носовой платок горсть землицы с того места, где стояла его фотография? Слабость, расслабленность в себе — это точное предвестие старости — Александр Александрович яростно изгонял, едва лишь приметив.

Он не повернул назад. Он ехал вовсе не для того, чтобы прощаться. Он ехал, чтобы побыть там еще с часок, поскольку ему звонить были должны как раз в это время, а звонить-то уже было некуда. Так, может, догадаются подъехать к фотографии? Домой к себе он звонить разрешал далеко не всем. Стоит ли рисковать?

Вот зачем он ехал. По делу, а вовсе не для расслабленных этих прощальных минут. Да и с чем прощаться? С этой хибарой, свидетельницей его поражения? Впрочем, и свидетельницей его воскрешения. Тут не все так просто. И все же он ехал не прощаться, он не допускал этой жалкой мысли, он ехал для дела.

Нет, то было не наводнение, то был пожар.

Едва Александр Александрович вступил на Домниковку, оставив машину у гостиницы, он увидел взметнувшееся вверх зарево. Жадное пламя, жравшее и пожиравшее легкую еду. Трещало за громадными ушами от этого жара, чмокало и всхлипывало. Казалось, чудовище приползло сюда и жрет, жрет, изрыгая пламя, его же и заглатывая. А всего-то-навсего горел тот самый, в два этажа, домик, в котором помещалась фотография. Домика уже не было, его своротили и повергли, уложили на тарелочку перед пламенем. И пламя начало жрать. Сто лет сохло дерево в этом домике для этой трапезы огня.

Насколько можно было, так близко и подошел к пожарищу Александр Александрович. Пока терпели глаза, все подходил. Забыл про нерадостное для себя сравнение с Наумом, глядел