Стажер - Лазарь Викторович Карелин

— Хуже? Лучше?

— Другой. Кать, а чего ты тянешь с этим? Я слышала, что Гоша скоро уезжает на стажировку в Штаты. А потом — диплом, и, наверное, туда и пошлют. Между прочим, туда только с женами посылают. Учти. Маргарита Федоровна прямо не знает, как быть. Сетовала на тебя.

— Она с тетей Лерой разговаривала?

— Да. Она считает, что ты должна дать определенный ответ.

— А ты как считаешь?

— Катя, но весь же мир перед тобой откроется. Подумай! Неужели этот фотограф, этот лукавый парень, так вскружил тебе голову?

— Он не лукавый. Он… А, какая разница, что он, кто он!.И верно, выйду за Гошку!

— Правда?! Решила?!

— Близка к этому.

— Катя, как я рада!

— Чему, глупенькая?

— И мы опять станем дружить. Семьями теперь.

— Он твоего Андрея не любит.

— Это — недоразумение. Андрей очень современный. Гошка повзрослеет, поймет. Это только кажется, что они разным делом занимаются. Торговля, если хочешь знать, та же политика. Это сегодня Андрей всего лишь зав. секцией, а завтра…

— Скажи, ты его любишь, полюбила?

— Опять ты с этим?! Вот рожу сына — вот и буду сына любить. А потом дочку рожу.

— Заказала? Сперва сына, а потом дочку?

— Заказала. Андрей считает, что нам надо иметь мальчика и девочку.

— А вдруг две девочки?

— Андрей хочет сперва сына. И Нина Аркадьевна ждет внука.

— Заказали.

— Ты против детей?

— Что ты?! Сын! Дочь! Это такое чудо.

— Вот и выходи за Гошку, и начнем соревнование.

— Но только от любимого, — сказала Катя. — Понимаешь, только от любимого.

— Встарь говаривали: стерпится — слюбится. И потом… Вот твоя мама любила… Тетя Лера рассказывала мне…

— Не надо. Я знаю.

— Прости. Между прочим, самые крепкие семьи вовсе не те, что возникли на большой любви. Учти, такова статистика.

— В любви нет статистики.

— Во всем она есть. Андрей говорит, что весь мир стоит на статистике. Сейчас есть уже такие вычислительные машины, которых спроси только поточней, и они на все тебе ответят.

— Машина, машина, скажи, идти мне за Гошку Локтева?

Оля остановилась, развела руки с растопыренными пальцами, стала машиной, округлив глаза.

— Трак!.. Трак!.. Трак!.. Выходить!

— И буду я счастлива?

— Трак!.. Трак!.. Трак!.. Не задавайте глупых вопросов!

Конечно, это был тот самый дом, который остался Ольге после родителей, но стал он неузнаваем. Другие окна, другая терраса, другая дверь. Стекло, где только возможно, вникло в старые стены. Дом поширился, помолодел, стал современным, походить стал на какую-то картинку из иностранного журнала.

— Красивый дом! — вырвалось у Кати.

— Правда? Вот видишь…

Ольга распахнула перед Катей створчатые двери террасы, гордясь, повела рукой.

— Как здорово! — восхитилась Катя и даже не сразу решилась вступить в этот блеск, который открылся глазам. — Мы с Бимкой не наследим?

— Входи, входи. Бимка, милости просим.

Здесь тоже все было, как на картинке из заграничного журнала. И все было новым-разновым, как на выставочном стенде. Не верилось, что в этих гордых креслах сидят, на этом тронном диване спят, а этот громадный цветной телевизор включается. Даже в цветы в вазах не сразу поверила Катя. Подумала, что искусственные. Но это были те самые голландские тюльпаны, которые росли в саду.

Одно из кресел в углу ожило: в нем, оказывается, сидела мать Андрея Нина Аркадьевна.

— Катюша, радость моя! — Старушка приподнялась навстречу.

Никогда Катя не была ее радостью, они едва были знакомы.

— Здравствуйте, — сказала Катя, дивясь и этой старушке, ее японскому вытканному халату, шуршащему, блестящему, заносчивому, — не верилось, что он на старушке. Но только старушка ли? Нина Аркадьевна выкрасила волосы, подрумянила щеки, подвела брови, лоб ее лоснился от крема. Старушка, конечно, но тщательно следящая за собой, яростно сражающаяся с каждой морщинкой, твердо решившая, что от старости можно отбиться или хотя бы укрыться с помощью косметики.

— Чудненько, что навестила нас, — сказала Нина Аркадьевна, довольная произведенным на Катю впечатлением. — Тебе у нас нравится? Правда, совсем не узнать домик?

Катю приглашали похвалить дом, похвалить этот халат роскошный, но прежде всего саму Нину Аркадьевну, которой — не правда ли? — никак не дать ее лет. А годы выпирали, высовывались из-под грима, и еще что-то выпирало, высовывалось на этом лице, старавшемся казаться любезным, гостеприимным. Черствость выпирала, приглядец высовывался, остренькое, колкое жило в глазах. Все же Катя решила похвалить Нину Аркадьевну, и теми как раз словами, которые та ждала от нее. Старуха все-таки, ее надо было жалеть. И Катя вобрала в себя воздуха побольше, чтобы выпалить про то, как старушка мила, моложава, как к лицу ей этот великолепный, изумительный, даже упоительный халат. Но не выпалила. В комнату вошла тетя Лера. В блеск этот, в новизну эту, в благополучие вошла старая в сером женщина, едва передвигающая ноги, с серым, опавшим, тусклоглазым лицом. Ее было не узнать, но это была она, это была тетя Лера, еще совсем недавно быстрая и моложавая, даже яркоглазая. Боже ты мой!

— Тетя Лера, что с вами?! — кинулась к ней Катя.

Тетя Лера медленно подняла руки к Катиным плечам, долгим взглядом посмотрела на Катю, промолчала.

— Тетя Лера! Тетя Лера!

На ней такая старенькая была кофта, что ткань просвечивала и бедное старческое тело серо выглядывало в прорехи. Слезы рванулись к Катиным глазам. Привыкла ведь смотреть горькое, страшное — ну, что ты?! Нет, не о том речь! Страшнее страха, когда видишь, как смерть подбирается к человеку, а он ничего уже поделать не может, страшнее даже этой боли была боль, которую пережила сейчас Катя. Она увидела, как унижен человек. Тетя Лера, гордая их тетя Лера, в жалкой своей одежде среди этого благополучия, с потухшими своими глазами среди этого блеска…

— Оля, Оля, что ты наделала?! — крикнула Катя и бросилась вон из этого дома, из бессердечного этого дома, где возможно было так унизить, так покинуть человека.

Бимка не упирался, не тянул, не лаял. Он бежал к калитке рядом с Катей, даже опережая ее. Они бежали, пав духом.

Ольга попыталась было нагнать Катю, но у калитки остановилась. И ее душили слезы, только другая в них жила причина.

— Вот выскочишь за своего фотографа, за любовь свою, и так же заживете! — крикнула она. — Так же, так же! Борис Петрович рассказал нам про его дядю! Ого — делец! Поискать такого! Вот я тогда погляжу на тебя!..

Катя сорвала с Бимки ошейник, швырнула поводок через забор. Ей страшно было оглянуться на Ольгу. И слов у нее не было, чтобы ответить Ольге, чужой этой Ольге. Катя пала