Гасконец. Том 3. Москва - Петр Алмазный

— Что за вести? — спросил воевода.

— Если я правильно помню традиции, нам лучше в палатку пройти.

— Зачем ещё?

— От сглаза.

Я вынул из седельной сумки бутылку. Глаза воеводы расширились, он и по форме узнал, что я привёз. Покачав головой, он сказал:

— Выбрось из головы это, шевалье.

— Уже лучше, чем рожа наёмническая, — ответил я. — Воевода, я не отниму у вас много времени. Речь идёт о спасении души моего друга.

— Неужели он надумал… — воевода сразу же замолчал.

Я кивнул. Тогда вельможный план тяжело вздохнул и повёл меня в свою палатку. Там он выгнал всех слуг и положил руку на пояс. Опасно близко от его сабли. Я приподнял одну бровь, вместо того, чтобы спрашивать: «неужели мы вот так собрались разговаривать?». Но воевода Мазовецкий стоял с каменным лицом и просто сказал:

— Задумал что дурное, я тебя мигом зарублю.

Я ничего не ответил и развернул плащ. Протянул воеводе водку. Тот не стал принимать её сразу, и тогда я сказал:

— Я убедил своего друга принять католичество. Анри хочет жениться на вашей дочери и…

— А с чего мне кровиночку за наёмника отдавать⁈ — взревел воевода. Думаю, его услышали во всём лагере. Может и до Яна Казимира долетело.

— Он королевский мушкетёр, пан, — ответил я таким спокойным тоном, на какой вообще был способен. Учитывая обстоятельства.

— Да хоть бы он Папе Римскому калоши чистил, какое мне дело! Он у вас там королевский мушкетёр! А сюда он прибыл, как наёмник! Который наших людей с пищали бил!

— Но мы заключим мир и…

— Какой ещё мир! Ты хоть знаешь, как переговоры проходят! Нам до мира, как до твоего Парижа, на гусях скакать.

— Нет, — удивился я. Воевода сказал именно то, что мне было нужно. — Что-то не так с переговорами?

— Ты совсем ничего не знаешь?

Я покачал головой. Воевода вышел на секунду из палатки, чтобы плюнуть на землю за её пределами. Вернувшись, он сложил руки на груди и задумчиво спросил:

— Этот твой Анри, он серьёзный хоть малый?

— Самый доблестный, из всех, кого я видел. И самый порядочный.

— Паскуда, — вздохнул воевода Мазовецкий. — В другое время бы, может быть… но не будет мира, шевалье.

— Отчего же?

— Садись, француз. Сейчас расскажу.

Глава 21

Водку распаковывать не стали, и воевода просто убрал её на край стола. Я уселся напротив, оглядывая палатку. Особенно богатой она ни была, следов роскоши я не видел. Но какое-то довлеющее ощущение всё равно вызывало. Я всё никак не мог понять, с чем это было связано. Сундук стоял в дальней стороне, закрытый на тяжелый навесной замок. На сундуке стояла пара высоких свечей, в серебряных подсвечниках.

— Вот что, француз. Магнаты уверены, что вы сразу после шведа, на земли литовские нападёте. Это ладно. Часть магнатов говорит, что и старая то уния никуда не годится. И в новую вступать точно откажется.

— Что вы имеете в виду, вельможный пан? — не сразу сообразил я.

Воевода Мазовецкий наклонился ко мне через стол и заговорил шёпотом:

— Что есть люди, шевалье, которым и союз поляков с литовцами не нравится. Разводиться хотят. А тут ещё вы.

— Звучит не очень, — усмехнулся я.

— То-то и оно, — вздохнул воевода. — Так ещё некоторые шведам сочувствуют. И говорят, лучше мир с Карлом, чем с Алёшкой.

Я покачал головой.

— И Его Величество с кем-то из них согласен? — спросил я. Воевода крякнул.

— Тогда б и переговоров не было вовсе, — усмехнулся он. — Но вот учитывать их мнение он обязан. А мы итак слишком далеко ушли, сколько крепостей в тылу осталось. Возвращаться надо Королю, брать Померанию, Пруссию.

— Рига вам больше не нужна? — улыбнулся я.

— Ваш царь не отдаст её, — вздохнул воевода. — Все планы о совместном владении портовыми городами обсасывают часами. Не получится. А если магнаты начнут давить и отзывать свои войска, я боюсь, станет ещё хуже.

— Звучит так, как будто от этих магнатов проблем больше, чем пользы.

— Ты в наши дела не лезь, наёмник, — усмехнулся Мазовецкий. — Свобода дело не простое, тебе не понять. А шляхтича свобода в крови, он никогда собой помыкать не позволит. Вот Королю и нужно аккуратно действовать.

Я кивнул, просто чтобы не вступать в потенциально опасный политический разговор. В конце концов, устройство чужой страны меня волновало только тогда, когда это влияло на мою родину. Так что я слушал, пока Мазовецкий продолжал рассказывать о самоуправстве магнатов. По его тону и выбранным словам становилось ясно, что сам то воевода в гробу видал каждого конкретного магната. Но был слишком верен своей стране и её устоям, чтобы всерьёз осуждать сам институт. Мы болтали (точнее, он болтал) так ещё минут пятнадцать. Выговорившись, воевода устало откинулся на спинку стула и свистнул. Тут же появился слуга.

— Принеси закуски, — бросил ему Мазовецкий, и слуга тут же исчез.

Я придвинулся чуть ближе и сказал:

— Положим, унии не будет. Мир то смогут заключить?

— А с чубатыми, что делать? — вздохнул Мазовецкий.

— Если между нами мир, а Хмельницкий уже ушёл под руку Алексея Михайловича, то ничего. Они вас беспокоить больше не станут, если и вы к ним не полезете.

— Это наша земля француз, — холодно ответил воевода и я закатил глаза.

Решительно ничего нельзя было сделать в ситуации, где вместо диалога люди просто выясняли кто из них, имеет больше прав на то или другое. Я понимал, что не смогу добиться от воеводы Мазовецкого большего, поэтому решил вернуться к первоначальной теме.

— Оставим всё это. Вельможный пан, мой друг хочет покреститься по католическому обряду, — сказал я.

— Зачем ещё? — прищурился воевода.

— Чтобы просить руки самой прекрасной девушки в Европе, — улыбнулся я.

Мазовецкий расхохотался и ударил кулаком по столу. Почти в то же мгновение, в палатку вошёл и слуга с закусками. Воевода хлопнул его по плечу и потребовал принести ещё и рюмок. Слуга смутился и снова исчез. Воевода тогда развернул ткань и вытащил бутылку водки. Поставив её на середину стола, он придирчиво оглядел бутылку.

— Где взял? — спросил он.