Гасконец. Том 3. Москва - Петр Алмазный

никогда не согласятся. Они… какие-то совершенно немыслимые байки выдумали про все наши ветви. Никто даже слыхом не слыхал о Кальвине. Эти люди…

— Во власти предрассудков? — с улыбкой подсказал я.

— Да! — новый удар по столу.

Меня это уже начинало напрягать. Я вообще не мог поверить в то, что Анри по какой-то причине может потерять контроль над собой.

— Может всё-таки вина?

— Ты знаешь, что я не стану.

— Как будто мы столкнулись с очень важной проблемой, друг. Знаешь, как говорят ребята, на которых мы работаем?

— И как же?

— Тут без бутылки не разберёшься, — усмехнулся я. Анри тоже хмыкнул.

Я быстро сбегал за вином и кружками. Мне бы и в голову не пришло пытаться налить д’Арамитцу водки. Разлив по кружкам вино, я поднял свою и сказал:

— За твою прекрасную чернобровую Эльжбету.

Анри наконец снова улыбнулся, и мы выпили.

— А теперь продолжай, — сказал я.

— Она католичка, я гугенот. Её отец никогда не разрешит ей изменить своей вере, а католики… ну, нам ведь нельзя жениться.

— А ты? — спросил я.

— Что я? — не понял мушкетёр.

— Ты не думаешь принять католическое крещение? — я сказал самым невинным тоном, каким только мог.

Но Анри посмотрел на меня как на безумца. Он опустил кружку на стол, натянул на лицо свою ледяную маску. В лунном свете она была особенно жуткой. Я сразу же пожалел о том, что пару минут назад скучал поэтому.

— Предать то, во что я верил всю жизнь?

— Ты не поверишь, но я буквально вчера перед битвой цитировал де Порто Писание.

— К чему это?

— Я говорил о том, что муж должен принимать за свою жену любые страдания, если хочет любить её также, как Христос любит Церковь, — объяснил я. — А тебе я скажу кое-что иное. Тот, кто хочет спасти свою душу, потеряет её. А кто потеряет её за меня, тот спасёт.

— Ты давно заделался в пастыри, Шарль? — холодно спросил Анри. Мне оставалось только пожать плечами.

— Считаешь, Господь послал тебе новую любовь, только чтобы тебя наказать?

— Может быть, — мрачно ответил мушкетёр.

— А я нет. Мне кажется, чернобровая это Судьба, Анри. Вот скажи, неужели каждый католик попадает в Ад только за то, что он католик?

— Наверное, нет, — вздохнул д’Арамитц.

— А готов ли ты отяготить душу любимой тем, что она перестанет чтить своего отца? Если она вдруг сбежит с тобой и станет гугеноткой? У тебя осталась семья?

Анри покачал головой.

— А у Эльжбеты осталась. Хочешь лишить её семьи?

— Нет, — вздохнул Анри.

— Получается, тебе придётся уподобиться своему герою и величайшему королю Франции, а может всей Европы, — рассмеялся я. — Не даром, вас даже зовут одинаково.

— Что ты хочешь сказать? — устало спросил Анри д’Арамитц.

— Что Эльжбета стоит мессы, мой друг.

Д’Арамитц рассмеялся. Он ничего больше не сказал. Но по его взгляду я понял, что мушкетёр именно это и хотел от меня услышать. Может быть, сам он в себе в этом и не признавался. В любом случае, мы отправились спать.

Следующий день прошёл спокойно. Алексей Михайлович и Ян II Казимир, вместе со своими доверенными людьми отправились на переговоры. Между нашими лагерями разбили большой шатёр, где великие люди обсуждали свои великие дела, до самого заката. Когда Царь вернулся, я и не знаю. Мы были заняты похоронами и осмотром наших раненных. Обессиленные, уже далеко за полночь, легли спать.

Вот только долго мне проспать не удалось. Через пару часов, меня разбудил один из гасконцев. Он тряс меня за плечо. Я открыл глаза, мгновенно приходя в себя и вставая с лежака.

— Поляки решили напасть всё-таки? — шёпотом спросил я.

Гасконец качнул головой. Его освещало пламя небольшой свечи.

— Месье, вас просит разбудить какой-то русский.

— Дворянин?

— Вроде нет. Из пушкарей.

Я сразу же почувствовал неладное.

— Веди, — только и сказал я.

Вместе с гасконцем мы вышли из палатки. Он указал на мужчину, стоящего поодаль. На нём действительно была форма пушкарей. Если я что-то понимал в русской армии этого времени, дворянином он быть не мог. Я быстрым шагом подошёл к нему.

— Как вы посмели? — холодно спросил я по-русски.

Мужчина спокойно оглядел меня, с головы до ног.

— Я знаю, что вы сделали, месье, — сказал он.

Но самым странным было то, что говорил пушкарь на французском.

Глава 20

Я смерил пушкаря взглядом, таким же пристальным, как и он меня. Секунду мы оба молчали. Незнакомец едва заметно улыбался, явно чувствуя своё превосходство. Я только усмехнулся.

— О моих подвигах все знают. Я взял Аррас, Бапом, Смоленск и Витебск. Мои гасконские стрелки сражались под Рокруа и сейчас мы выиграли битву. Что именно ты знаешь? — спокойно ответил я.

— Я знаю, что вы отдали русским свои чудо-ружья, — улыбка пушкаря угасла.

— Кто ты такой и кому ты служишь? — пытаясь скрыть облегчение, сказал я.

Конечно же, сейчас меня куда сильнее бы беспокоило, если вскроется информации о застреленном мною короле Швеции.

— Его Величество и Его Преосвященство об этом тоже вскоре узнают, — пожал плечами я. — Вы же не думаете, что я бы попытался это скрыть?

Пушкарь — точнее, тот, кто надел эту форму — помрачнел.

— И всё же, — сказал он. — Я пошлю и своего человека, чтобы Мазарини узнал о вашем предательстве.

— Почему предательства? Франция получит точно такие же ружья.

Шпион Мазарини посмотрел на меня с недоверием.

— И почему я должен вам верить, месье д’Артаньян.

— Шевалье.

— Не думаю, что вы достойны этого титула.

— Вы на волосок от дуэли, кем бы вы ни были, — спокойно ответил я. Шпион усмехнулся.

— А вы на волосок от смерти.

Из темноты вышел человек. Гасконский стрелок, которого я знал уже несколько лет держал в руках арбалет. Охотничий, почти бесшумный. Он вздохнул и сказал:

— Прошу прощения, шевалье, — сказал он.

— Глупо вот так выдавать человека, которого всё это время за мной шпионил, — ответил я с улыбкой.

— Почему же? Если мы вас убьём, это уже не будет иметь никакого значения. Если вы сможете