Гасконец. Том 3. Москва - Петр Алмазный

— Шевалье, это дело не твоего ума. Ты мне нравишься, как человек и как солдат. Но переговоры царей — это не место, куда ты можешь совать свой нос. Я достаточно чётко объяснил?

В голосе Алмаза звенела сталь. Я понимал, что сейчас лучше отступить. К тому же, у меня созрел новый план. Если я не могу подступиться через русских, почему бы не сделать это через поляков.

Я нашёл мушкетёров. Анри уже рассказал Исааку и Арману о чернобровой и их небольшой проблеме. Все трое сидели в нашей части лагеря, завтракая хлебом и сыром. Вина у них не было, что меня в какой-то степени удивило. Они сидели прямо на земле, расстелив старые одеяла и тихо обсуждали возможный исход переговоров. Исаак и Арман довольно часто смеялись, а вот Анри, по своему обыкновению, был задумчив и меланхоличен.

Я подсел к друзьям, и все сразу же повернулись ко мне. Исаак рассмеялся:

— Узнаю этот взгляд.

— Да, Шарль что-то задумал, — кивнул Анри д’Арамитц.

— Верно. Сватовство.

— Что⁈ Ты ж женат, — не понял Арман. Я покачал головой и указал на гугенота.

— Будем сватать нашего будущего католика, — сказал я. — И заодно подружимся с нашими, если повезёт, союзниками.

— Слуги двух господ долго не живёт, — вздохнул де Порто.

— Нам не нужно им служить, просто выведать, что творится.

— И мы сейчас просто возьмём и поедем в польский лагерь, просить руки у дочери воеводы? — спросил Арман.

— Нет, сперва вы подготовите свадебные дары. Особенно Анри. А я возьму бутылку водки и поеду к воеводе.

— Водку?

— Если традиции сватовства те, о которых я думаю, то да. Сват едет представлять жениха с бутылкой и говорит за него. С польским у меня не так хорошо, как у Анри, но мы придумаем что-нибудь.

— Я думаю, ты сошёл с ума, — покачал головой Анри д’Арамитц.

— А я думаю, что мне нужен повод развязать язык воеводе Мазовецкому, — с улыбкой ответил я.

Схватил из корзины ломоть хлеба, отломил себе сыра и направился в палатку. Порывшись в своих вещах, я нашел немного подходящих для такого случая монет. Купить бутыль водки было не сложно, но нужна была хорошая. Так что, доев сыр и хлеб и запив его вином из своих запасов, я направился к Алмазу. Не скажу, что глава Посольского приказа был рад меня видеть. Он был занят с какими-то бумагами и вообще чудо, что меня к нему пустили.

Когда я вошёл в палатку к Алмазу, тот смерил меня холодным взглядом и тяжело вздохнул.

— Что ещё, шевалье?

— Хотел водки у вас купить.

— Так иди к обозному! — не выдержал Алмаз.

Кажется, я уже начинал его раздражать. К сожалению, меня это только веселило. То есть, я, то понимал, что у главы Посольского приказа и без меня полно проблем. Но я действительно хотел помочь ему и его государю.

— Но самую лучшую можно достать разве что через вас, — ответил я, и высыпал на стол несколько золотых дукатов. — Лучшую. Ради нашей с вами дружбы. И я отстану, клянусь.

— Ты что-то задумал, сукин сын?

Тело д’Артаньяна всё-таки дёрнулось, но я вовремя остановил руку. Не хватало ещё схватиться за шпагу в палатке знатного дипломата и одного из доверенных людей царя.

— Нужно сосватать моего друга, — пожал плечами я.

— Господи, если слышишь меня, дай мне терпения, а этому дурню хоть немного разума, — закатил Алмаз глаза к небу.

А потом подошёл к своему сундуку и достал оттуда небольшой сосуд. Он был стеклянным, что уже многое говорило о его стоимости. Алмаз вернулся ко мне и протянул бутыль.

— Ты водкой же хлебное вино называешь? — спросил он.

Я кивнул. Тогда Алмаз продолжил:

— Это поляцкая. Лучшая, что я пил. Из Познани.

Я с благодарностью принял водку и поклонился. Алмаз только махнул рукой. Я же пулей выскочил из его палатки и принялся седлать коня. Положил водку в седельную сумку. Перед этим, я обмотал её своим плащом. Не мушкетёрским, а обычным. Ружьё брать не стал. Оно никак бы мне не помогло, в случае, если поляки всё-таки решат меня прибить. Оставил только шпагу и пистолет. Попрощавшись с товарищами, я поскакал в лагерь возможных союзников.

Меня остановил первый же конный разъезд. Двое поляков с аркебузами и саблями зашли мне с боков и обнажили оружие. Один из них спросил на своём языке:

— Кто таков, и чего тебе здесь надо?

— Шарль Ожье де Батс де Кастельмор, шевалье д’Артаньян.

— Чего⁈

— Французский наёмник. Еду к вельможному пану, воеводе Мазовецкого.

— Зачем?

— По делу, что приключилось с нами в Орше, — ответил я. — Так ему и передайте.

— Не станем мы ничего передавать! — бросил мне второй поляк. — Поворачивай назад, пока голова на плечах.

Мне очень не хотелось вступать в схватку с потенциальным союзником. Поэтому я улыбнулся и сказал:

— Паны, ну чего вы горячитесь. Тут душа человека спасается.

— Что ты опять несёшь!

— Друг мой хочет католичество принять. А воевода его от смерти спас, под Оршей. Соображаешь?

Всадники переглянулись.

— В крестные его просить едешь?

— Ну тут как воевода решит, — уклончиво ответил я.

— А не врёшь?

— Если вру, меня ж ваш воевода на кол и посадит, — я усмехнулся. Поляки в голос рассмеялись.

— Это как пить дать, посадит. С него станется. Поезжай, проводим.

Так, с почетным конвоем я и добрался до лагеря. Меня встретили не слишком доброжелательно. Все вокруг были какими-то хмурыми и как будто уже понимали, что мира между Речью Посполитой и Русским Царством не будет. Но всё же, мне позволили добраться до палатки, принадлежащей Мазовецкому. Сам воевода сидел рядом с ней, за небольшим столом и читал какую-то грамоту. Завидев меня, он сразу же свернул её и убрал за пазуху. Я спешился.

— Вельможный пан, как я рад вас снова видеть, — с улыбкой произнёс я. Разве что руки для объятий не раскинул.

— Тебя кто пустил, рожа ты наёмническая? — взревел Мазовецкий.

— Всадники, как только услышали, какие вести я везу, — мне стоило некоторых усилий сохранять улыбку на лице.

Я всё время повторял себе: чтобы ты сам о себе не думал, начнёшь