Я, они и тьма - Анна Зимина

все лишние чувства. Но сказать, что он меня совсем не привлекал, было бы ошибкой. Я даже восхищалась его решительностью, холодностью и безэмоциональностью, тем, как он принимает решения, не сомневаясь в их правильности. Еще тем, что он был, несомненно, сильным человеком, пусть и равнодушным и холодным. До тех пор, пока совершенно случайно после последней атаки на Ват Йета (это были какие-то стремные птицы, которые сочились черной масляной гадостью) я не поймала его взгляд. Равнодушное чудовище? Стеклянные пуговицы? О нет. Он смотрел на меня с жаром, с жаждой, и я даже отступила на полшага назад, не ожидая такого. И на миг мне показалось, что его глаза потемнели. Не фигурально, нет. Они стали черными вместе с белком. Как у меня, когда тьма рвалась из меня. Но миг — и все исчезло.

Странно. Но я так уставала в последние дни, что мне было не анализа. После того случая, как тьма защитила Ват Йета от ядовитых железных мух, он далеко меня от себя не отпускал и правильно делал. Ну, для себя правильно. Император Дигона не оставлял попыток навредить ват Йету, отправляя новых чудовищ. И тьма каждый раз реагировала на прямую опасность. Всего таких атак было три, помимо самой первой, и всегда мое тело занимала богиня, чтобы черным защитным коконом опутать Дерека. Для этого она использовала все ресурсы моего организма, и я едва переставляла ноги. Уставала так, что едва могла соображать. А тьма защищала Ват Йета даже тогда, когда я спала — одно из нападений было ночью. Мало приятного…

Но Дерек, кажется, был доволен. Еще бы — ведь я была его щитом. Кстати, не только его.

Это было опять же при последнем нападении. Я, Сав и Ват Йет нашей тесной компанией сидели все в том же кабинете в императорском дворце. Было уже поздно, и я сидела в кресле, потихоньку засыпая, а мужчины что-то обсуждали вполголоса. В окно то и дело тихо стучали почтовые птицы, и этот звук напоминал мне редкие крупные капли дождя, которые срываются с карниза и падают на звонкий металл. Я уже улетала в сон, падая вслед за этим звуком, когда тьма внутри меня встревоженно собралась у сердца. Я открыла глаза. Все в порядке. Сав как раз открывал окно, чтобы впустить медную пташку.

— Закрой! — закричала я, вскакивая с кресла. Даже, скорее, кричала не я — тьма, которая снова завладела моим телом. Активизировалась.

Сав недоуменно обернулся ко мне, закрывая, однако, оконную створку. Но слишком поздно. В окно одна за одной влетели маленькие птицы. Острые перья из стали сверкнули при свете ламп, а со спин тварей стекала маслянистая черная гадость. Она капала с птичьих лапок, сея капли яда, которые прожигали бумаги на столе насквозь.

Тьма уже развернулась во всю меня, накидывая на Ват Йета черный кокон и вылавливая птиц одну за другой жгутами, но слишком медленно. Одна из птиц пролетела мимо Сава, черкнув его по лицу стальным, остро заточенным пером. Он вскрикнул, прижимая руку к щеке — видимо, перья были хорошенько смазаны ядом, потому что Сав застонал и покачнулся. А птица, развернувшись, растопорщилась, распушилась металлом.

— Падай! Берегись! — закричала я, неожиданно получив контроль над голосом, но поздно. От птицы отделились тонкие перья, которые напоминали острые миниатюрные дроты, и полетели в Сава.

— Спаси его! Ну! — закричала я, срывая голос.

И тьма послушалась. Черный жгут отбил все перья, свернул голову птице, которая и без того рассыпалась на глазах.

А Сав захрипел, держась за горло. Секунды текли медленно, размазано. В глазах троилось от напряжения — тьма хотела взять меня под контроль и полностью сосредоточиться на Ват Йете.

Твою-то мать!

— Быстро! Спаси его! Слышишь? Что хочешь сделаю! — прохрипела я, сдаваясь и отдавая тьме свое тело.

И она снова подчинилась, неохотно, но послушалась меня. Черный жгут, отделившись от кокона Ват Йета, перетек в тело Сава. Тот мгновенно перестал хрипеть, вытянулся стрункой. Порез на коже затянулся еще через пару секунд…

Когда с последней птицей было покончено, тьма ушла. И я потеряла сознание от усталости.

Так я и стала «щитом».

Против я не была. А что я сделаю? Убегу? Ага, как же. Взбунтуюсь? Спасибо, мне хватило прошлого раза, когда Ват Йет хотел залезть в мою голову, да и сил на бунт не было. Оставалось смириться и подчиниться, ну, хотя бы до тех пор, пока идет война. Да и сберечь пару жизней, особенно жизнь Сава, тоже приятно.

Война… Было страшно. Я и не думала, что, живя в своем благополучном и относительно спокойном мире, окажусь в самом эпицентре. При мне старались не обсуждать потери, не показывать мне вести с полей и жуткие ментальные слепки, но что-то все равно просачивалось, и тогда тьма нервно возилась у сердца. Ей, наверное, тоже было страшно.

— Может, ты уже поешь? — спросил Сав, и я вздрогнула. Задумалась и уплыла куда-то, а Сав тем временем смотрел на меня, чуть наклонив голову набок. С интересом смотрел.

Пирожные пахли восхитительно. Белый крем, сироп, ягодки… Здорово! Я уже и забыла, что это такое — наслаждаться едой. Я погрузила ложечку в нежный десерт, а потом отправила ее в рот. Крем растаял сладостью и легкой кислинкой на языке, и я зажмурилась от удовольствия.

— Вкусно?

Я что-то довольно промычала в ответ, а Сав рассмеялся.

— Ты знаешь, вот эти я сам для тебя готовил.

— Правда?! Боже, Сав, женись на мне, — простонала я, не открывая от удовольствия глаз. А потом, поняв, что в комнате повисла напряженная тишина, чуть не стукнула себя по лбу кремовой ложкой. Блии-и-н! Нашла, где такое ляпнуть! Вот дура-то!

Я медленно открыла один глаз, чтобы напороться взглядом на внимательного, очень сосредоточенного Сава.

— Так, Йола, нам, кажется, нужно серьезно поговорить. Ты согласна?

Я покаянно кивнула.

— Я нравлюсь тебе, так? Ты не первый раз намекаешь на то… На это… Ну, ты поняла. И ты мне тоже нравишься. И я бы… ну…

Не договорив, он мягко приблизился ко мне, отвел растрепавшуюся прядь волос с моего лица. И поцеловал — очень нежно. Даже заботливо как-то.

— Ты права. Очень вкусные пирожные получились, — шепнул он, отрываясь от моих губ и глядя мне в глаза.

— Вкусные… — шепнула я в ответ. Лицо помимо моей воли залило краской, стало жарко и немного неловко. М-да, вот не думала, что на своем четвертом десятке буду краснеть от поцелуя, как трепетная барышня. Но это все тело Йолы. Подозреваю, что в