Вырождение международного правового порядка? Реабилитация права и политических возможностей - Билл Боуринг

а именно либерализм / коммунитарианизм и универсализм / культурный релятивизм — или, по меньшей мере, помещение их в их надлежащий контекст как аналитических инструментов. В-третьих, это означает осознание ценности чрезвычайной динамики в отношениях не только между группами и бо́льшим сообществом, между группами, между группой и их внутренними меньшинствами, но также — и в решающей степени — внутри самой группы.

Не может быть никакой надежды на разрешение тяжёлых и запутанных вопросов двойных меньшинств, если право не примет процедуры, которые будут больше походить на политические переговоры, чем на формальное судебное рассмотрение, и будут учитывать все аспекты внутренней и внешней динамики группы.

Это означало бы не отказ от обязательств международного сообщества в отношении фундаментальных прав человека, но, как утверждает ан-На‛им, «признание, что все культурные традиции имеют проблемы с некоторыми правами человека»[769]. Ибо вся эта диалектика идентичности и признания — понимания себя группой в символическом порядке и отношения группы с бо́льшим обществом — на мой взгляд, строго необходима. По меньшей мере, право должно быть более охватывающим и менее жёстким,— но также и много более конкретным в своей области применения. Это — большая программа исследования, лежащая за пределами данной главы, которая не более чем закладывает некоторые основы.

Глава 10

Скандал социально-экономических прав

Введение

Эта глава берёт за предмет исследования весьма характерные идеологические проблемы Великобритании в отношении к правам человека, особенно давнишнюю «аллергию» британского правительства на социально-экономические права. В то же время я анализирую некоторые особенности «второго поколения» прав человека, и артикулирую это в связи с моей целью объяснить субстанциальное содержание прав человека.

Отправная точка, источник для ссылок и вовлечённости обеспечены «Тэннеровскими лекциями» Майкла Игнатьева, прочитанными в 2000 г. в Принстонском университетском центре по человеческим ценностям и изданными под заголовком «Права человека как политика и идеология»[770]. Рассуждения Игнатьева богаты и глубоки, но жёстко привязаны к западной, или скорее атлантической, концепции прав. Как метко подытожила Эми Гатманн, написавшая к лекциям введение, Игнатьев считает, что права человека не должны восприниматься как гаранты социальной справедливости, или замена всеобъемлющих концепций счастья[771]. Но он отмечает, что: «Коммунистическая традиция прав,— отдающая первенство экономическим и социальным правам,— удерживала капиталистическую традицию прав человека — подчёркивание политических и гражданских прав — от завышения самооценки…»[772]. К этому моменту я ещё вернусь.

Я хочу пойти дальше Игнатьева. Я исследую отношения между этими двумя концепциями. В этой главе я намерен исследовать и проиллюстрировать три аспекта отношений между правами человека и социальной справедливостью.

Во-первых, столкновение, конфликт между правами человека (или, по меньшей мере, некоторыми либеральными концепциями прав человека), с одной стороны, и социальной справедливостью, с другой, иллюстрируемый политической историей прошлого века, а также сочинениями некоторых ведущих специалистов и некоторыми случаями упрямства британского правительства.

Во-вторых, опосредование — путь, которым, для европейцев и всё больше, возможно, для Великобритании, социальная справедливость обеспечивает критерий прав человека. Или, по меньшей мере, собственнического индивидуализма, характеризующего либеральные теории прав человека. В США, напротив, определённые индивидуальные права, особенно свобода выражения и право собственности, всегда «кроют» (социально-) политические соображения.

В-третьих, взаимное существление через борьбу. Я утверждаю, что ни концепция прав человека, ни социальной справедливости, не могут иметь содержание, смысл и значение иначе как через их постоянное обновление и восстановление в реальной деятельности женщин и мужчин в вечно турбулентном и опасном мире, в который они ввергнуты.

Эта система имеет также то преимущество, что передаёт некий динамизм и турбулентность — можно сказать, диалектику,— связанные с этими двумя концепциями. Читатель может почуять гегелевское веяние.

Но сначала следует сказать несколько слов об этих двух концепциях. Оговорка, на которой я должен настоять, как это делает Адорно в своей «Негативной диалектике»[773],— что в этой области, прежде всего, концепция всегда обязательно неадекватна своему объекту.

Каков смысл этих концепций?

Права человека и социальная справедливость — два выражения, которые никогда прежде не использовались столь постоянно, особенно на правительственном уровне. Временами они кажутся пустыми, имеющими лишь риторическое значение. Каковы в действительности их референты? Возьмём, для начала, права человека.

Бесспорно, что нынешний «господствующий дискурс» прав человека коренится в западных традициях естественного права. Но я согласен с Аласдером Макинтайром, современным переводчиком Аристотеля и яростным критиком болтовни либерализма об этике и правах, что до XVIII века эта концепция не имела вообще никаких референтов или содержания — никто не использовал её, и она не получала никакого смысла[774]. Доставляет также его комментарий: «Со времени Декларации Объединённых Наций 1949 года о правах человека нормальной практикой этой организации стал отказ от добротных резонов в пользу каких-либо утверждений, и этой практике следуют весьма строго»[775].

Первые формулировки естественных прав, «первое поколение» гражданских и политических прав, находятся в революционных документах Французской и Американской революций. Что характеризовало обсуждение естественных прав или прав человека тогда и по сей день, это их неотъемлемо проблематичный — в сущности, самопроблематизирующий — характер. Что и радует при изучении этого предмета.

Что я имею в виду, достаточно пространно демонстрируется в не допускающей пренебрежения «Чепухе на ходулях»[776] Джерими Уолдрона. Здесь обоснованность, легитимность и даже последовательность прав человека сталкиваются с вызовом справа (Эдмунд Берк, ирландский отец английского консерватизма), из центра (Джерими Бентам, основатель утилитаризма и во многом либеральной мысли, английский Ленин, по меньшей мере, в том смысле, что его мумифицированные останки хранятся в Университетском колледже Лондона) и слева (сам Карл Маркс, нападающий на эготизм и атомизм прав человека, отделяющегося от общества, утрачивая свою «родовую жизнь».

В современном мире эти вызовы обнаруживаются в трёх основных областях. Во-первых, в дебатах об универсализме и культурном релятивизме — действительно ли права человека принадлежат всем человеческим существам всегда и всюду, или они исторически определены и культурно специфичны? Во-вторых, в одиозном понятии «столкновения цивилизаций», между двумя культурами с общим происхождением, и идее насчёт кросскультурных подходов к правам человека, развитых отважными мыслителями вроде ‛Абдаллаха ан-На‛има[777]. В-третьих, в предположении Олстона и других, что так называемые «права народов» «третьего поколения», права на самоопределение, на развитие, на чистую окружающую среду, на мир — были излиянием радикализма семидесятых и отжили свой век[778].

Есть более фундаментальная проблема. Едва ли найдётся теперь правительство, которое не объявляет о своей преданности правам человека, в то время как многие из них грубо нарушают эти права. Костас Дузинас в «Конце прав человека»[779] указывает, что права человека — «новый идеал, одержавший триумф на мировой арене», но «если XX век — эпоха прав человека,