Вырождение международного правового порядка? Реабилитация права и политических возможностей - Билл Боуринг

75 % населения; большее количество сирот, чем было после Второй мировой войны, стоившей Советскому Союзу 30 млн жизней; превращение из супердержавы в государство-попрошайку, существующее на иностранные займы и терзаемое, согласно сообщениям российской прессы, „голодом, холодом и нищетой“, чьи отдалённые регионы „с ужасом ждут приближения зимы“»[789].

С понятной иронией Коэн добавляет: «А американские учёные называют всё это реформой, замечательным прогрессом и примером успеха».

Уэдел исследует примечательно влиятельное сотрудничество между гарвардскими специалистами (ныне преследуемыми в США за свои действия в России) и фигурами российского правительства вроде Анатолия Чубайса — в 1989 г. скромного лектора, ныне богатого управленца,— который определял столь многое в российской социально-экономической политике в 1990-х и по сей день.

Реддауэй и Глинский убеждённо определяют фундаментальную проблему в области социальной справедливости.

«Отказ от перераспределения власти и богатства в период „реформ“ таким образом, который был бы легитимен по российским культурным обычаям и понятиям,— самая фундаментальная причина, по которой нынешняя система обладает малой легитимностью. Эта нехватка легитимности подрывает самые основы государства… Основная причина этой всеобъемлющей нелегитимности состоит в том, что при Ельцине государство аннулировало свой негласный социальный контракт с населением — контракт, глубоко укоренённый в национальной истории и культуре, по меньшей мере, как идеал»[790].

Россия, как предполагается, получила демократию, и из этого воспоследуют права человека. Однако Эндрю Эванс утверждает[791], что отношения между демократией и правами человека следует рассматривать с предосторожностью. Его вывод — не слишком потрясающий для многих из нас — что развитие демократии связано скорее с глобальными экономическими интересами, чем с предоставлением прав человека бедным и обделённым в менее развитых странах. Так, он утверждает:

«Благодаря принятию определения демократии, которое подчёркивает создание формальных учреждений, обещающее ограниченные перемены в гражданских и политических правах, но мало говорящее о социально-экономической реформе, „репрессивное нарушение прав человека продолжается, обычно против известных мишеней в лице рабочих, студентов, левых активистов и правозащитников“»[792].

Самое время обратиться к первому из названных мной аспектов отношений между правами человека и социальной справедливостью.

Столкновение

В либеральной мысли есть сильная традиция, согласно которой социальная справедливость — опасная угроза свободе, резюмированная, вероятно, Фридрихом фон Хайеком. Вторая книга его работы «Право, законодательство и свобода» была озаглавлена «Мираж социальной справедливости». Для него, социальная справедливость есть «мираж». Это выражение указывает на «притязания по сути дела социалистические»[793]; на самом деле, «в настоящее время широкая вера в „социальную справедливость“ является едва ли не самой опасной угрозой для большинства ценностей свободной цивилизации»[794]. «И пока в политике будет править бал вера в „социальную справедливость“, этот процесс с неизбежностью будет подводить всё ближе и ближе к тоталитарной системе»[795].

Фон Хайек добавляет: «…Повсеместно используемое выражение, имеющее для многих почти религиозное значение, вообще лишено содержания и служит лишь для того, чтобы внушить нам необходимость удовлетворять требования определённой группы…»[796].

Как указывает Стивен Лукс, такое восприятие — возможно ключ ко всей политической философии Хайека: справедливость не как честность, как для классического либерала, Джона Ролза, но как устранение произвольного принуждения[797]. Так, поддерживаемая Хайеком версия утилитаризма была нацелена на максимизацию средних ожиданий: «В хорошем обществе возможности каждого случайно взятого человека велики, насколько это возможно»[798]. Как указывает Лукс, это был принцип, который Ролз считал одним из главных конкурентов собственного[799].

Вместе с ещё одним фактором, такое восприятие — или предрассудок — находится в сердце британских проблем с социальной справедливостью, в сущности — с понятием социально-экономических прав.

Этот другой фактор — наследие «Холодной войны». Не следует забывать, что Совет Европы был основан в 1949 г. как идеологический аналог НАТО. Цель его состояла в том, чтобы самым ясным образом продемонстрировать, что сторона Запада от «Железного занавеса» действительно серьёзно относится к своим «трём столпам» — плюралистическая демократия, верховенство права (определённое как отсутствие произвола) и защита прав человека. Таким образом, обнародование Европейской конвенции о защите прав человека в 1950 г. было действительно революционным и доставило Великобритании большое неудобство. Впервые в истории был создан международный суд с властью вмешиваться во внутренние дела государств-членов и выносить облигаторные, обязательные решения. Но заметьте, что защищенные права были, за исключением, возможно, права не быть лишённым образования и ограниченного права на частную собственность, «первым поколением» гражданско-политических прав Французской и Американской революций. По прошествии времени Конвенция выглядела всё более дряхлой.

Если роль Совета Европы была продемонстрировать, что западные права серьёзны и могут отстаиваться индивидами против своих правительств, Советский Союз и его союзники имели свой идеологический аналог. Часто забывается, что в советские конституции — сталинскую 1936 г. и брежневские 1977—1978 гг.— были включены вполне артикулированные разделы по правам человека. Отличие состояло в том, что эти разделы открывались социально-экономическими правами. Советы не изобрели социально-экономические права. Как обязывающие правовые документы они впервые появились на Западе в 1919 г., в ответ на Российскую революцию, в Международной организации труда, ныне органе Организации Объединённых Наций. Но СССР и его союзники провели их в жизнь. Так, в советских конституциях мы обнаруживаем, на почётном месте, право на труд, право на социальное обеспечение и защиту, права на здравоохранение и бесплатное образование, право на досуг и культуру. И, действительно, советское государство в большей или меньшей степени выполняло эти конституционные обещания — тот самый социальный контракт, о котором пишут Реддауэй и Глинский. Конечно, советский гражданин имел, возможно, нежеланное рабочее место — было преступлением не работать, а женская занятость была весьма высока,— а жилище, возможно, было коммунальным. Но здравоохранение, образование и культурное обеспечение были непревзойдённы, в то время как свободы выражения мнения и объединений, право на уважение к частной жизни, свобода убеждений и совести не существовали. На самом деле, они были защищены,— но только если осуществлялись в интересах рабочего класса.

Эта полярная оппозиция, длившаяся с 1949-го по 1989-й год, является (наряду с влиянием Хайека) одной из коренных причин британской подозрительности к социально-экономическим правам.

Известно, что Акт о правах человека 1998 г. не защищает весь диапазон прав, содержащихся во Всеобщей декларации прав человека Организации Объединённых Наций 1948 г.— поскольку Советы участвовали в её составлении, неудивительно, что она хранит как гражданско-политические, так и социальные, экономические и культурные права — так же, как права солидарности.

В популярной книге «Ценности для безбожной эпохи. История нового билля Великобритании о правах» Франсиска Клуг описывает пробел в связи с социально-экономическими правами, кроме прав на образование и собственность, в Акте о правах человека, как аспект его устарелости[800]. Недовольная понятием «поколений прав», она определяет происхождение