Земное жилище - Хорхе Андраде

Движение природы

Древесная кора прислушиваетсяк царапанью растений и насекомых.Ветер тихо пасется на полях меж полосами.Пруд напоминает, что существует родствомежду самыми маленькими тучами и гусями.

В тенистых подвалах своих стерегут деревьяразбежавшихся грибов ученические береты.Ночь так ловко плутует с пейзажем.Звездный пахарь разбрасывает семена мерцающего света.

Небесное снабжение

Рыбная лавка дождя:мутны глаза, из серебра чешуя.

Птицеферма дождя:водяные птицы летят.

Фруктовая лавка дождя:жидкие апельсины,стеклянный виноград и слезбелая малина.

Земля, свет и вода,все в конспекте дождя.

Баклажанблеск свой украл в церкви у витража.В коже своей из слез и виноградахранит он весь фиолетовый свет заката.

Сливы — это глазапризрачных каких-то коров,глядящих из-за стволов.

Сияя, вспухли, как пули,которых на сладкой кожурекровь и сахар раздули.

Сливы, фланируя,как влажные взгляды,землю копируют.

Ночь или ложь

Золота в небосводепрозябанье немое,ты купол, о котороммечтает дерево сухое;

листва опавшего света,а в ней птиц привиденья;как музыки, ищут губытвоего прикосновенья;

слишком большая тайна,она длится, пока спросонокзаря не крикнет, назвавзеленое зеленым,

и космическое ночноеубранство не снимет,а день свое знамясинее не поднимет.

Времена года

Голые деревья, в которых сквозит небо, —это просто ульи с пустыми сотами.Но постепенно золотой слиток солнцараскаляется добела,а после полудня на землюначинает сочиться жидкий покой — дождь.

И приходит к деревьям портниха с зеленым сукном.Река начинает шептаться в кулуарах излучин,а в результате устанавливается мода на виноград.Потом земля покрывается слоем желтых перчаток,и зайчишка страха то и дело шевелит кусты.Наконец воде приходят на ум ледяные мысли,и беззвучный воск снегопадапомогает пейзажу умереть без мучений.

Нечетные дни

Есть дни, что приходят так рано, так рано,с глазами воловьими, с лбом затуманенным дни;не помнят они, как зовутся,быть может, ошиблись неделей они.

В те дни мы ни улиц, ни дат не находим,нас свет своего руководства лишает,и мы забываем о розах, о числах,и окна в глаза нам суровые штампы бросают.

Куда-то деваем к сокровищу ключ,любовный пароль, превращенный в кольцо,сражаемся с письмами, с памятьюи путаем тень и одежду, плакат и лицо.

Есть дни что песок, и от них погибают часы,в те дни мы куда-то уходим, как в пепел кладбища,в те дни отвергают нас стены квартиры,но дверь, чтобы выйти, напрасно мы ищем.

Дань ночи

Упрямица, ты отрицаешь все, что день утверждал,и после его смерти завладеваешь вещами без шума.Твои мешки с углем беспрерывно грузятсяв мировые трюмы.

В мире нет конца твоему огромному телу,туманное животное, вскормленное гитарой.Ты убиваешь время в твоей земной тюрьме,заштриховывая дороги, сжирая светильники с жаром.

Небожительница, ты входишь повсюдуи устраиваешься молча меж намиили глядишь на нас из-за оконсвоими вечными, нежными, далекими глазами.

Пунктуальный путник, отдохновенье колоколов,в свой мешок ты укладываешь все живое, все вещи, все знаки.Я в тебе поселяюсь и склоняюсьна подушку твою из мрака.

Бесконечное странствие

Все сущее так или иначедвижется к своему божеству.Корень пешком спускается внизпо ступенькам, прорубленным влагой.Осенние листья со вздохом седлают ветер,а птицам затем-то и нужны крылья,чтобы в конце концов добратьсядо сфер Вечного Света.

Неторопливая рудапретерпевает метаморфозы вечного круговорота,начинающегося прахом и кончающегося звездой,которая снова становится прахом,вспоминая все свои пережитые,а может, всего лишь увиденные во снесмерти и жизни.

Рыба говорит со своим божествомтрелью воздушных пузырьков,голосом падшего ангела,ощипанного догола.И только человек наделен словом,дабы мог он обрести светили отправиться в глухую страну Никуда.

Три строфы, посвященные пыли

Золою оседая, смывая силуэты,сестра волны прибойной и предзакатной тени,ты, в безымянный саван запеленав предметы,даруешь им, безликим, возврат к происхожденью.

Ты посыпаешь пеплом повешенное платье,витая над комодом и над камином вея,где, судорожно вздрогнув, замрет на циферблатеигла минутной стрелки под тяжестью твоею.

Ты, пятая колонна останков и развалин,с живых снимая маски, на завтра жертвы метя,не пощадишь в набеге ни площадей, ни спален,союзница до гроба забвению и смерти.

Здесь покоится пена

Как сестра милосердья, спускается пена,чья босая ступня — это ландыш с луной,на песок по отвесу лазурного крена.

И, курчавясь на береге белым руном,усыпает его слюдяными цветами,и скалу пеленает стерильным бинтом.

Где берет она столько крылатого снега,столько перьев архангела,если не с неба?

Где берет она, как не у пекарей неба,столько белых буханокпушистого хлеба?

Расстилается скатерть вселенского пира,и забвенье со сном разливает волнапо шипучим ковшам на столе из сапфира.

Только смертью пропах этот пенный белок —и не пена ли белыми трупами чаекустилает под утро прибрежный песок?

Набегает на рифы расплавленный мрамор,и встает на мгновенье, чтоб рухнуть во мглу,ослепительный контур воздушного храма.

Это жидкое облако вдруг налетело,напоролось с разлета на острый утес,распылив до прозрачности белое тело.

Это пена в своей колеснице из солиобъезжает плантацииснежных магнолий.

Вырастает узор кристаллических друзнеземной и немыслимой архитектуройна цементе из спрутов и скользких медуз.

Голубиная стая на кромке обрыва!Ты ведешь в наступление белую ратьна гранитную крепость — на берег залива.

И, разбившись о скалы, несется опятьбелогривая конница в пене и мыле,чтобы снова на мокрых камнях умирать.

Чтобы лег на закате,как память о пене,белопенный венок на морские ступени.

Хуан Безнебесный

Зовусь Хуан, Хуан любой. Я жительземли, вернее, пленник я с пеленок,тень в платье, прах бродячий, прародитель,я тот же, что и все, — Хуан Ягненок.

Моя рука любую вещь освоит —толкать ли колесо, тушить пожары;она мне служит, чтоб цветок построитьи повернуть ключи земного шара.

Я распахнул удел свой в чистом небе,где проходили облака любые, —он приносил полет, и мирный жребий,и брызги неба — росы голубые.

Мое именье — без межей пространство —голубизну повсюду отражало;сияло мне маиса постоянство,мне стадо облаков принадлежало.

Моими пекарями были птицы,а день был житницей с открытым входом,где радость, расцветая, колосится,где Запад созревает огородом.

И вот пришли торговцы зеркалами,охотники на ангелов с винтовкойи выменяли облачное пламямое на бусы, дым и голодовку.

Убийцы лебедей и свинопасы,чеканщики фальшивых слов унылораскрали звездные мои запасы,и, как морозом, сор луной схватило.

Я потерял свой хутор синий, милый,и высь, и новь, и свет, что сам посеял;мои небесные поля — могилы,в пустом пространстве ветер их развеял.

План золота зари уж мне неведом,зовусь Хуан Лишенный Даже Клети,и не роса, червяк мне стал соседом, —я потерял сокровище столетий!

Лишь синий груз, как раньше, давит плечи,теперь он — купол ледяной, отвесный.Хуан, всемирный инвалид, без речи,я — Безземельный, я и — Безнебесный.

Уроки дерева, женщина и птица