Земное жилище - Хорхе Андраде

ХОРХЕ КАРРЕРА АНДРАДЕ

Земное жилище

С испанского[2]*

Автобиография, предназначенная для птиц

Я родился в тот век, когда преставилась розаи мотор уже в бегство обратил серафимов.Последний дилижанс уехал из Кито,и бежали в стройном порядке деревья мимо,а с ними — дома и ограды новых предместий,граничащих с полем, с опушкой лесов,где медлительные коровы жевали в молчанье,и ветер пришпоривал легких своих рысаков.

Моя мать, одетая в плащ заката,хранила в глубокой гитаре и юность и памятьи только порой вечерами показывала их детям,окутанная музыкой, светом, словами.Я любил науку дождя,желтых яблочных мушеки жаб, постукивавших два-три разасвоей толстой деревянной погремушкой.

Без конца маневрировал большой парус воздуха.Береговой линией неба была кордильера.Приходила гроза, и под бой барабанаее влажные полки шли в атаку карьером;но солнце потом со своими золотыми дозорамивосстанавливало мир судьей-землемером.Я видел, как ячмень окружает людей,как странные всадники в небе тонути как к берегу, пахнущему манго, приходятполные мычащими волами вагоны.

Вдали была долина, а в долине — асьенды,где заря обзавелась столькими петухами,а на западе — земля, где сахарный тростникколыхал свое мирное знамя,где какао в футляре хранило свое тайное достояньеи одевался ананас пахучей бронею,а голый банан — шелковым одеяньем.

Все уже прошло, как волненье на море,как пены эмблема пустая.Годы идут неспешно, опутывая сердце,а воспоминанье — только лилия водяная.Как лицо утопленника, оно выплывает,когда волны одна за другой идут, отбегая.Гитара — это только могила песен,а раненный в голову петух жалуется на скалах.Эмигрировали все земные ангелы и серафимы,даже смуглый ангел какао.

Повседневная дружба

Окна, двери и слуховые окошки —друзья, соучастники моих ежедневных побеговиз четырех стен, посланцы прозрачного мира,бродящего солнечным зайчиком у меня по столу.

Окно — приглашенье к дальнему плаванью;окно — это река света, впадающая в небо.Сколько несбывшихся грезутонуло в ее прозрачной стремнине!

Дверь отдает мне честь, как часовой офицеру,и выпускает в мир, щелкнув каблуками засовов.Только рассвет и ветерзнают еще наш пароль.

И через слуховое окно по канату лучаможно забраться на край небоската.В этот колодец заглядывают иногдапутники-тучи, а чаще — домашние голуби.

Призвание зеркала

Когда забывают вещи и цвет свой, и форму,и отступают преследуемые ночью стены,и все становится на колени, смешивается или оседает,только ты на посту, образ, сияющий неизменно.

Теням ты навязываешь свою ясную волю.В темноте сверкает твое хрустальное молчанье.Как внезапных почтовых голубок,ты вещам направляешь свои тайные посланья.

Каждый стул удлиняется ночью и ждетирреального гостя к призрачному чаю;и только ты, свидетель прозрачный,света урок наизусть повторяешь.

Привычка

Я еду по железной дороге временив компании старых кастрюль,протертых стульеви странно знакомых лиц,которые проживают в номерах моей памяти.

Самые разнообразные и невероятные предметыто и дело напоминают мне о себе:монеты, авторучки, гнутые ложки и так далее, —вплоть до чудака домового,утонувшего в плаче дверных петель.

А также замочные скважины,караулящие у каждой двери,и кнопки звонков, чуткие, как обнаженная кожа,и выключатели,которые так послушно и ловкопрячут ночь, высекая дневной огонь.

Так я и еду без остановокпо неизведанному маршрутув неподвижном вагоне квартиры,где кастрюли перемигиваются с зеркалом,с этим летописцем домашнего быта.

Гордость газированной воды

В головокруженье прозрачного золотапленница-ясность вертится и поднимается,или дымка из пыли, раненной светом,как Млечный Путь, живет и растворяется.

И эти миры, крутящиеся сияющим роем,рождающимся и распадающимся беспрерывно,среди бега солнца, — они торопят и подгоняютуверенностью в том, что смерть неизбывна.

Рвется ли платье из шелка, иль это вздыхаетморе, а может быть — ветер и его голуби?Родившись в оттепель от таянья зеркала,струится прозрачность водопадом веселым.

Вспыхивают мириады свежих пузырьковв космическом теченье, шипя, как в песке волна морская.В газированной воде королевский павлинсвой хвост с глазками, чуть гремя, распускает.

Фруктовая диета

Апельсин — это розовощекий рассвет,это стакан прозрачного полдня.Груша свою водянистую ранупамятью дикого меда полнит.А персик — персик, с ветки срываясь,падает в руки, как рыжая радость.

Яблоко хрустит на зубах, умираяв пору тумана и листопада.Капают с кисти стеклянные слезызеленоглазого винограда.Льют колокольцы желтые трелив листьях задумавшейся мирабели.

Солнце, кипящее в колбах плодов,ветер, налитый в стаканы деревьев,почва и влага в форме стволовсада, белеющего за деревней, —все это входит в меня, растворяякровь мою в соке зеленого края.

И пробегают в незримой рекеновые волны озноба и жарапо территории нервов и мышц,в руслах артерий и капилляров,преобразуя в этом движеньецвет апельсина в свет озаренья.

Потаенная биография сына

Микроскопический сгусток живого,крошечней птицы, меньше, чем колос…Но, как руда, замерцавшая в недрах,в чреве уже прорастает твой голос.

В темном потоке медленной кровизреет и ширится капелька-кокон,где совершается приготовленьежизненной пряжи из нервных волокон.

Слипшихся век не умея расклеить,ты тяготишься предчувствием света,на волоске пуповины повисшийзашевелившейся в полночь планетой.

Тычешься в мать изнутри, несмышленыш,тело ее населивший собою,выходец из пустоты небытийной,но наделенный отныне судьбою.

Круговорот

На трафаретной ветке сидя,поет стандартная пичуга,и лица лет стереотипныхнеотличимы друг от друга.

В который раз увидит солнцекартину скомканной постели,и стол у тусклого оконца

с одной строкой стихотворенья,и непроснувшихся объятийобряд поспешный повторенья.

Все повторится: листья, птицы,и закатившееся солнцевернется в срок из-за границы.

Любой поступок человечийразмножен в зеркалах столетийи потому увековечен.

И море, обнажив скелетыистлевших рыб на лунном пляже,опять сомкнется в час рассвета

над чернотой песков тоскливых…А та пичуга — не она линедавно пела в древних Фивах?

Гость