«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

ручку, вмокнул в чернильницу, и его лицо побелело, как у первоклассника у доски. Чернила была зеленая! Он посмотрел на часы: пять минут с секундами в десятые. «Опоздал. Всего на несколько минут», — с ужасом подумал он. Маргарита Изотовна, не скрывая сардонической улыбки, ждала, что же будет дальше. Этими чернилами расписывалось только двое: Сидалковский и Чигиренко-Репнинский. Иногда для смеха, как говорил Ковбик, ставил свою подпись и он. Но это было редко. Преимущественно тогда, когда собирался за опоздание для профилактики сделать кому-то противоречие, как образно выражался он. Или когда Арий Федорович докладывал, что, судя по книге посещения, трудовая дисциплина в «Финдипоше» падает на глазах, как кривая по надоям.

— Или яблоки в осеннем саду, — добавлял Стратон Стратонович и обещал Арию Федоровичу разобраться, видя в этом намек и на себя.

Красные чернила входили в свои права после девяти часов пятнадцати минут (эта чернильница стояла до тридцати минут десятого). Пользовались нам, как правило, тоже двое: Ховрашкевич и Чулков. Они и теперь приходили позже всех, при этом оправдывались, что и уходят с работы тогда, когда уже никого нет, значит никаких книг и чернильниц признавать не хотят.

— Мы не чиновники — мы ученые, — доказывал Ховрашкевич Стратону Стратоновичу, и в этом его робко и сокращенно (только кивком головы) поддерживал Панчишка.

Поэтому фактически этот закон действовал только на его отца — Ария Федоровича Нещадима. Поэтому в эту позорную для себя минуту он положил цель с чернильницами покончить. А между тем как-то нужно было юлить.

— Голубенька, — умолял он Маргариту Изотовну, — позвольте фиолетовым… Как исключение… У меня веская причина… Задержался в министерстве…

— Министерства так рано не работают…

— Вчера задержался… Допоздна сидел… Спать лег перед утром… Проспал… Жена не разбудила… Я вас умоляю, голубушка… Иначе мне не простят и не простят. Здесь же все против меня… Кроме вас. Вы же знаете, Маргарита Изотивна…

— И не просите. Ничего не будет, — Дульченко вернулась и сделала первые два шага на второй этаж. — Подождите Стратона Стратоновича. Он скоро придет. Если позволить — пожалуйста, расписывайтесь хоть всеми цветами.

Арий Федорович, смеявшийся только по субботам, да и то в високосный год, неожиданно засиял улыбкой, как вычищенный до блеска ботинок Сидалковского. От удивления Маргариты Изотовны задрожали руки:

— Вы?

— Я!

— Не надо, — попросила она.

— Что — «не надо»? — переспросил Нещадым.

— Так смеяться не надо, — тяжело вздохнула она. — Я все равно не позволю.

— Но я вас прошу. Хотите, дорогая, на колени перед вами стану? Это же удар по моему престижу! Сегодня рухнет мой авторитет…

— А если вас на коленях передо мной кто-то увидит, не рухнет? На что вы меня, Арий Федорович, толкаете? Передо мной на коленях еще ни один мужчина не стоял, а если бы и стал… Вы же знаете, я бы ему не поверила.

— Голубенько…

— Вы хотите, чтобы я нарушила закон? Вы же сами меня учили: «Будьте принципиальны». А теперь хотите, чтобы я нарушала? Я ведь дисциплинированная. Прихожу на работу раньше всех вас, чернильницы выставляю. А вы опаздываете. Немного, но на две-три минуты почти каждый день. Вот и сегодня… Вот мокрые все…

— Дорогая, — Арий Федорович умоляюще заломил руки. — Не кричите так громко: Зося и Карл Иванович услышат.

— Пусть слышат, но чернил из той чернильницы я вам не дам. Сами законы вводите, вот и соблюдайте их!.. А что же получается: вы пишете законы для подчиненных?..

— Это не законы, многоуважаемые. Это пока на правах инструкции.

— Я в этом не разбираюсь. Мое дело маленькое, как и зарплата. Сказали так делать — я так и делаю. Лучше спешите, вот уже Сидалковский уходит. И Чигиренко-Репнинский скоро будет.

Беспощадным взял ручку, еще раз обмакнул ее в чернильницу и оставил после себя первый зеленый след. Как гусеница. Через час он сидел в кабинете Стратона Стратоновича.

— Необходимо что-нибудь новое придумать, — настаивал Арий Федорович.

— А чего, журнал, кажется, неплохая штуковина, — ответил Ковбык, еще не зная, в чем дело.

— Видите ли… В основном там расписываются те, что и без книги уважают дисциплину…

— Что же вы предлагаете?

— Думаю, нужно поручить Ховрашкевичу, чтобы он разработал новую систему…

— Да система будет действовать не раньше одиннадцати часов дня, — бросил Ковбык, хватаясь за сигарету.

Арий Федорович иронии не понял, потому что сам пользовался другим средством — ехидством, и поэтому никогда не мог понять, когда Ковбик говорит серьезно, а когда в шутку.

— А все же, как же быть с чернильницами, Стратон Стратонович?

— По-моему, мне все равно. Да будет так, как вы хотите. Но чтобы дисциплина не падала. Я на вас полагаюсь полностью, — дипломатично закончил Стратон Стратонович.

— Я чернильницы ликвидирую, — твердо сказал Нещадым. — И книгу тоже.

— Книгу бросьте в огонь, — почти крикнул ему в спину Стратон Стратонович. — Это было всегда модно…

Беспощадным креснул зубами так, что из них полетела эмаль, и выскочил в коридор. Возле его кабинета стоял небольшой рост, похожий на пингвина человечек, попавший каким-то чудом на Юг, и здесь его долго сушили на тараню.

— Вам кого? — спросил холодно Нещадым.

«Пингвин» вдруг сморщился.

— Мне товарища Сидалковского.

— Напротив. Читать надо уметь, дорогой, — указал пальцем на табличку Арий Федорович.

Сидалковский сидел и аккуратно выписывал буквы. У него был такой красивый почерк, что ему завидовал даже Чигиренко-Репнинский, который писал всеми почерками, но так, как Сидалковский, не умел. Недаром финдипошивцы за это прозвали его после первого же написанного протокола человеком с хорошим почерком и избрали главой местного комитета «Финдипоша». В дверь постучали.

— Да, — крикнул Сидалковский и про себя дернулся: «Несут кого черти. Написать план не дадут».

На пороге в сером крапчатом костюме и большой грузинской кепке стоял уже знакомый нам «пингвин».

— Слушаю вас, — сказал Сидалковский и отложил ручку в сторону.

— Я от Славатия Мурченко, вот записочка. Моя фамилия Грак. Евмен Николаевич Грак, — представился он и снял грузинскую кепочку, из-под которой выпорхнули, как две летучие мыши, огромные уши.

«Уши Мидаса», — подумал Сидалковский. Грак тем временем перебирал в руках кепочку с такой скрупулезностью, словно собирался там что-нибудь найти. Евграф развернул записку и еще раз взглянул на Грака. Тот как будто решил себя показать целиком, гордо и независимо поднял голову. «Наполеончик. Торс отличных пропорций. Объем груди сантиметров 76. Размер головы — 52, рост — 148, вес 32 килограмма вместе с заправленной авторучкой, — мерил его Сидалковский с ног до головы. — Интересно, за счет чего достигается такая мужская красота? Что-то в нем есть от коня Пржевальского. Челюсть оттянута. Ложкой, видимо, не пользуется, редкие блюда хлебает так».