«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

за голову (это была его любимая поза, хоть он почему-то считал ее женской), Сидалковский ложился на упомянутую нами тахту и мечтал. Так должно было случиться и на этот раз. Аж вдруг звонок. У Сидалковского электрозвонок, надо заметить, был гораздо мелодичнее лестницы в старом помещении «Финдипоша», но он этого не знал. При каждом нажатии электрозвонок будто умолял его словами из «Красной руты»: «Ты признайся мне…»

— Кого черти так рано принесли? — спрашивал он у своего двойника.

К Сидалковскому утром звонили часто. Особенно в первые дни, когда он переселился сюда. Вопрос был один и тот же:

— Скажите, вы дворник?

— Я адвокат, — сердился Сидалковский и замахивался на посетителя дверью с такой силой, что тот закрывал глаза, как кинозритель в первом ряду, когда на него вдруг вылетал из-за бруствера танк. Случались посетители и более наглые, которые, очевидно, ни на йоту не сомневались, что Сидалковский — молодой дворник или, по крайней мере, его сын (и это — несмотря на халат, который носили разве только турецкие султаны, когда входили в гарем или садились пить натуральный кофе по-турку).

— Почему не убрано, товарищ, в подъезде? — спрашивали у него наглецы (так ему казалось), на что Сидалковский спокойно отвечал:

— Пусть бдят консулы и дворники!

После этих слов он исчез на мгновение в комнате, оттуда выносил веник, словно это не веник, а сабля с дарственной надписью от фельдмаршала, и говорил:

— Ваше право на острие веника. Этот коридор стоит мести!

— Ты видишь, до чего дошли! Какая наглость! И за что этим дворникам деньги платят? А какой халат надел! Пан-барон!

После таких диалогов совпадали, конечно, соседи, бросали реплики в адрес халата Сидалковского, а потом интересовались, есть ли у Сидалковского совесть.

— Совесть? — переспрашивал он. — Это мое проклятое прошлое.

— Где она у него? Он давно прикрыл ее импортным халатом.

Сидалковский закрывал дверь, но на электрозвонок давили с новой силой.

— Вам что: хлеба и зрелищ?

— Почему в подъезде не убрано?

— Вы ошиблись номером. Дворник напротив. Я ведь несчастный социолог, — улыбался великодушно Сидалковский и больше на звонки не реагировал.

На этот раз звонок вызванивал как-то не так: спокойно, уравновешенно, умоляюще. Сидалковский неохотно поднялся с тахты, накинул на себя свой восточный халат, купленный на толчку в Одессе. Халат у него был настолько экзотичен, что в добрые старые времена до изобретения компаса и карты по звездам над минаретами можно было легко ориентироваться всем мореплавателям. В этом халате Сидалковский тоже нравился сам себе, но перед тем, как выйти, он еще и натягивал свои импортные носки, потому что по натуре был деликатно требователен и босиком выходить стеснялся. Ноги всовывали в яркие, как балдахин, индийские тапочки с отечественной подошвой, подбитой на Подоле, еще раз украдкой бросал взгляд в зеркало, словно спрашивая двойника: «Ну, как?» Тот утвердительно кивал головой. Это делалось мастерски и быстро. По крайней мере, быстрее, чем мы этот момент описали…

На пороге стояла Ия. Сидалковский, как он говорил, положительно разочаровался и в тот же миг словно переродился, входя в свою роль, над которой якобы работал всю свою жизнь: распростер объятия, подхватил ее на руки и закружил с ней по комнате.

— Тысяча и одна ночь! Кого я вижу!

— Безумный! — смеялась счастливая Ия, крепко обнимая его за шею.

Он подносил ее к единственному креслу и садил, но так, чтобы не все женские прелести утонули в нем.

— Я тебе приобрела немецкий костюм, — сказала Ия, зажигая сигарету.

— У человека должно быть все прекрасно: любовница, одежда, почерк и, конечно, костюм. Но только не немецкий…

— Почему?

— У человека должно быть все хорошее: одежда, манеры, — повторил он. — Но я от гарнитуры отказываюсь. Я не сторонник модерна. Я люблю капризность форм и декоративное великолепие. Красное дерево в стиле ампир на пятнадцать рублей на Бессарабке. Вот мой идеал…

Ия по-женски молчала, покусывая губы и слизывая с них перламутровую помаду.

— А я так хотела тебе доставить удовольствие, — высоко поднимая бюст, наконец тяжело вздохнула.

— Самое большое для меня удовольствие — твое присутствие в моей квартире. Моя комната без тебя, как библиотека без книг, прохаживался из угла в угол Сидалковский. — Поющие меридианы, — покачал головой, подразумевая паркет под ногами, время от времени поскрипывающий и пищавший. — Как там мамочка Карапет?

— Ничего. Мама радуется. Записалась в парашютный кружок и уже совершила три пробных прыжка.

— Поздравь ее с первым успехом. Она что готовится к большим соревнованиям?

— Не знаю, кто ей сказал, что после каждого прыжка можно потерять два с половиной килограмма…

— Разочаруй ее. Только после первого, — уверенно сказал Сидалковский, хотя сам в этом не был. — Ты лучше посоветуй мамочке… можешь от моего имени, если оно еще не стерлось в ее благодарной памяти, другим способом. С помощью скакалки и кожуха. Кожухи — это теперь модно.

— Как это? — спросила Ия.

— Очень просто: одевается кожух, берется в руки скакалка, засекается время и за работу. Два часа прыжка — два килограмма живого веса. И не надо забираться к богу, чтобы потом оттуда, без всякой гарантии, полыхать камнем вниз. Здесь риска никакого. Разве что штукатурка у соседа улетит. Но у мамочки снизу, кажется, только амбар и спортинвентарь. Кто у нее теперь на квартире?

— Какой-нибудь музыкант из ресторана. Очень гладкий, а сам любит худых…

— Ничего удивительного: у человека сидячая работа. Он же не из похоронного бюро, где надо время от времени прогуливаться, — Сидалковский поднялся и подал ее пепельницу. — Ох, и женщины! Кто вас так понимает, как я? — спросил Сидалковский, глядя на себя в зеркало, будто в комнате уже никого не было.

— А ты думаешь, что ты понимаешь женщин? — спросила Ия.

— По крайней мере, лучше, чем Бэкона Роджерса или Сенека Луция, — улыбнулся Сидалковский.

Он прекрасно понимал, куда Ия клонит. Ведь Сидалковский стал для нее задачкой, и это его радовало больше всего. После первой встречи он вел себя так, что молодая и красивая женщина не могла ничего понять. Он постоянно нагревал ее теплом своих слов, но после этого внезапно охлаждался и от нечего делать ложился на диване, жмурясь от удовольствия глаза.

— Сидалковский, — интересовалась в такие минуты Ия, — кто ты такой?

— Меня об этом уже спрашивали. Пока ответа я не нашел. — Он шел на кухню и оттуда кричал: — Хочешь горячего кофе? По-европейски! Сахар кончился. Чем меньше сладостей, тем больше горечи.

Он подносил ей в чашечке кофе, который дымился, как и Ия, и не пряча улыбки, спрашивал:

— А как ты считаешь? Кто я?

— Мне трудно разобраться…