«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

— Если вы уверены, что Ева в плавании, но недалеком, завтра немедленно принесите ее фотографии, — у Сидалковского вдруг родилась идея, и он загорелся, как финдипошовский сейф под солнечными лучами. — Желательно в профиль и анфас.

Адам, который большую часть своей сознательной жизни провел с цифрами, а не с женщинами, встал и спросил:

— А размер? Каков размер фотографий?

— Тринадцать на восемнадцать, если есть, и во весь рост. Ведь вашу Еву не все в «Финдипоше» видели?

Адам вышел. Сидалковский хотел остаться в кабинете, но, услышав в коридоре шум, вышел и себе. Оказалось, что из дальних северных странствий приехал Даромир Чигиренко-Репнинский. У его мастерской собралась толпа. Чигиренко стоял в позе Брюллова и что-то горячо рассказывал. От него веяло северными ветрами, соленой тараней и ночным костром на берегу моря. Чигиренко-Репнинский наконец закончил свою картину и выставил ее на суд. Он живо что-то объяснял Ховрашкевичу, а тот все время перебивал:

— Так ты меня, Даромир, послушай. Здесь надо, я тебе скажу, да…

Даромир, заросший больше, чем это было возможно, кивал головой и тут же на ходу дорисовывал последние свежие детали, как краска. Кисть в руке Даромира вела себя так, словно им стирают прах или паутину.

Финдипошивцы рассматривали картину, но каждый почему-то от нее отступал, пытаясь спрятаться за спиной товарища. Беспощадным ничего не понял, но когда подошел ближе, сделал то же самое. Он взглянул на новый шедевр Даромира, и ему стало неловко за свою обувь. Теперь он все понял. Один Сидалковский стоял впереди них и воспринимал эстетическую ценность картины с олимпийским спокойствием. За свою обувь ему краснеть не приходилось.

Чигиренко-Репнинский с презрением осматривал своих ценителей, стоявших притихшие и совсем маленькие на ее фоне. Только Зося смотрела на нее с высоты, и то недолго, потому что немедленно ушла, так и не поняв восторга финдипошивцев.

— Ради таких ботинок стоит жить, — сказал Сидалковский. — Хорошая обувь. Как детство в воспоминаниях.

Ховрашкевич неприязненно стрельнул на него из-под мохнатых бровей и задумался, подыскивая какую-то мудрую фразу. Он, безусловно, знал все и разбирался даже в картинах Чигиренко-Репнинского. Но его на холсте заинтересовала не обувь, а то, почему краснеет черешня, когда созревает. Это явление не умещалось в теорию импрессионизма, и он тщательно искал других объяснений.

Наконец Ховрашкевич нашел его и начал объяснять:

— Так я вам скажу…

— Где бы его найти такую работу? — вдруг раскололся потолок, и все обернулись, взглянув на приближавшегося к ним Стратона Стратоновича, как МАЗ. — М-м-мда-а-а! Только пришли! Не успели места нагреть! Уже болтают! Утром! Умыться надо! Ну и работа же! А в командировку ехать некому! Руки дрожат! Кто же спрос учить будет? Бухгалтер!

Все молча стали расходиться. Один Ховрашкевич позволил себе остаться и сказать:

— Вот Стратон Стратонович вам объяснит, что к чему…

— Размазня, — бросил Стратон Стратонович и пошел дальше по коридору с видом ледокола, перед которым разламываются айсберги. — Маргарита Изотивно, кто будет спрашивать, я в Киеве. На симпозиуме!

Все облегченно вздохнули и поспешили к Маргарите Изотовне узнать, не собирается ли на симпозиум еще и Арий Федорович.

Даромир, как всегда, садился в приемной напротив Зоси, брал лист плотной бумаги и фломастером набрасывал первые штрихи к будущей картине. Зосе он объяснял, что такое импрессионизм, абстракционизм, модерн.

— А к какому течению вы относитесь, Даромир? — интересовалась Зося, а Маргарита Изотовна неожиданно сердилась.

— У меня модерн тесно переплетается с абстракционизмом.

Последнее слово ужасно негативно действовало на Дульченко. Она на него реагировала, как индейка на красную фуражку дежурного по вокзалу, менялась на лице и замечала:

— И не совестно ли вам так говорить молодой девушке? Как у вас язык не станет поперек горла?

Какие ассоциации у нее вызвало слово абстракционизм — даже Ховрашкевич не мог догадаться. Даромир поднимался, пожимал широкими, как шкаф, плечами и уходил.

— Что эта баба разбирается в искусстве, — ругался он.

А Маргарита Изотивна тем временем садилась на своего возлюбленного конька и учила Зосю:

— Зосенько! Красавица вы моя! Не верьте ни одному человеку на свете. Все они лжецы и шарлатаны. У меня есть опыт, поверьте мне. Думаете, этот бородач лучше? Вы верите его письмам? Он же где-то на Севере шлялся. Думаете, ему картина нужна была? К женщине ездил.

— Он же холост, — возражала Зося.

— Все они холостые. А как только возьмет вас, оказывается, аж на двоих алименты платит. Возьмите этого… Нашего красавца… Сидалковского.

Зося внезапно загоралась и закрывала глаза, покрывавшиеся хрупкими, розовыми, с синими прожилками веками, похожими на большие лепестки утренней незабудки.

— Его обманули, — защищала Сидалковского Зося.

— Кто обманул? Кто обманул? Вы ему верите? Такого обманешь! Он сам хороший обманщик. Я их всех знаю. Знаю и ненавижу. И поверьте мне, Зосенька, Дульченко никогда ни за кого не выйдет замуж… Вспомните мое слово. Я не буду Дульченко, если это слово нарушу…

РАЗДЕЛ V,

в котором рассказывается о красивых фотографиях в профиль и анфас, объявления, сборы в «Финдипоше», укрепление семьи и профессиональную болезнь

Фотографии Адам принес на следующий день. У Баронецкого их было столько, как у Дульченко рецептов для приготовления борщей. Сидалковский не без любопытства взял пачку фотографий и взглянул на первую попавшуюся.

— М-да, — он поднял брови и загадочно покачал головой, что Адаму поначалу даже не понравилось. — Ваша Ева, Адам, создана богом. Это вам говорю — убежденный от природы и воспитания атеист. Хорошо, даже страшно…

— А в жизни? Увидели бы вы ее в жизни, Сидалковский! — обрадовался Адам.

— Позовите ко мне, пожалуйста, Чигиренко-Репнинского, — сказал он Адаму, не обращая ни слова на его слова.

Адам выбежал с таким видом, будто с Евой уже все положительно решилось. Даромир ходил лениво, казалось, никогда никуда не торопился и всегда о чем-то думал, забывая даже поздороваться.

— Ева покидает рай, — сообщил он Даромира, когда они остались вдвоем. — Теперь местком «Финдипоша!» начинает вести борьбу за существование любви Евы к Адаму. Агнец божий в отчаянии. Необходимо немедленное вмешательство…

— А что от меня требуется? — не понял Чигиренко.

Седалковский, заложив руки за спину, мерил квадратуру своего кабинета. «Не та поза, — подсказал ему Сидалковский-другой. — Перед художником ходишь, а всего метр семьдесят девять». Евграф выпрямился.

— От вас, Даромир, требуется немного. Написать объявление: «Пятница — день укрепления семьи. Начало в 15 часов». Как обычно. Но очень вас прошу: сделайте это хорошо. Без модерна. Вы знаете, я поклонник классики, модерн мне не импонирует.

Чигиренко-Репнинского эти слова зацепили за живое.

— Так обратитесь к Маргарите