«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

— Ладно, — улыбнулась она и вдруг поцеловала Сидалковского в щеку. — С вами, Сидалковский, легко и в то же время так тяжело…

— Не преувеличивайте. А теперь вперед! — Он подставил ее локоть.

Гравер, возрастом не старше Сидалковского, молча взял текст, прочитал как мастер, делающий надписи на памятниках, и с олимпийским спокойствием начал выводить такие красивые буквы, что Сидалковский не сдержался и подошел ближе, завистливо глядя на золотые буквы, которые появлялись на снегу. Улыбки у мастера он не заметил. Даже в углу губ.

— Гм, — мурлыкнул Сидалковский, словно подражал Ковбику, когда ничего не понимал.

— Вот и все, — защебетала Ия, рассчитавшись, — товарищ философ.

— Он так ничего и не сказал?

— А что он должен сказать? — удивилась она, доверчиво заглядывая ему в глаза.

Сидалковский молча обнял ее за плечи и из универмага повел в «Грот», где готовили кофе-глясе с привкусом земляники черниговского леса.

РАЗДЕЛ IV,

в котором рассказывается о понедельнике — тяжелом дне, новых Магелланов, кругосветных путешествиях, новоиспеченном шедевре Чигиренко-Репнинского, теории импрессионизма и, конечно, алиментах.

"Понедельник — тяжелый день даже для Адама", — подумал Сидалковский, глядя на распухший нос кассира "Финдипоша" Баронецкого-Кухлика, нерешительно переступившего порог кабинета.

— Что у вас, Адам? — спросил Сидалковский отцовским тоном, потому что, как мы знаем, имел уже на это право.

Адам в ответ только шмыгнул отечным носом — то ли от слез, то ли от перепоя.

— Все ясно, — понял Сидалковский. — Началась настоящая семейная жизнь. Плод из дерева познания и зла вы с Евой уже съели, и теперь Ева хочет на свободу, туда, «где парус одинок в тумане моря у Ялты».

— Я принес вам заявление. Она поздно возвращается домой. Бывает, вообще не ночует дома. Говорит, что я ей надоел, как горькая редька.

— Преувеличивает, — сказал Сидалковский и указал Адаму на стул. — Я думаю, вы для Евы были сладостными.

— Даже по имени меня не называет, — пожаловался Адам и посмотрел на Сидалковского с надеждой.

Седалковский сел на край стола и, убрав свою любимую позу, начал, даже не взглянув на поданное Адамом заявление.

— Женщина — это комнатный цветок, Адам. Она любит уют, солнце и нормальную температуру. Если же этого нет — она увядает по лучшему, чем вы, садоводу.

— Но я создал ей такие условия, — развел руками Адам.

— Наверное, перегрели. Дополнительное тепло и подкормка приводит к дополнительным росткам, — ответил Сидалковский. — А может, она посеяна не на этой почве? Ваша Ева, Адам, очевидно, не слишком декоративна. К жизни в уютной комнате она не приспособлена. Тем более на шестнадцатом этаже. Может, она как гератекорпус аренариус? — Сидалковский соскочил со стола. Адам с удивлением посмотрел на него и ничего не понял. — Гератекорпус Аренариус — это по-нашему перекати-поле. Такому растению нужна степь и ветры, корни они глубоко не пускают. Даже в Киеве.

— Что мне делать? — тихо спросил Адам.

— В этих случаях цветы вынимают из горшков, как любовь из сердца, и насаживают туда хорошо приживающихся.

— А что вы мне посоветуете?

— Будьте мужчиной, Адам. Вас им создала природа, хотя религия пытается убедить профсоюз, что бог. Будьте, Адам, мужчиной, — говорил Сидалковский, и создавалось такое впечатление, что он больше заботится о красоте своего стиля, чем о разбитой молодой семье. — Это единственное благо, которое нам дала природа. Не будьте тряпкой. Женщины не любят таковых. Помните, — голос Сидалковского звучал, как струны гитары в лунную ночь, — любовь не выдается по спецталончикам, как молоко в «Финдипоше». Его нужно завоевывать. А завоевав — отстоять.

Адам смотрел на Сидалковского почти таким же взглядом, как и на Еву. Только Еву он любил, а Сидалковскому по-хорошему завидовал. Завидовал и доверял, потому что где-то в душе был уверен, что и Сидалковский такой же несчастный, как и он. Ведь и у той жизни не сложилось: платит алименты. Его тоже бросила жена. Других вариантов Адам не допускал: всех мужчин бросают только женщины. Они — самое зло на земле, из-за них все несчастья.

А глава местного «Финдипоша» не унимался. Как настоящий романтик, любитель моря и похождений, он даже в этой житейской прозе видел красоту и украшал чье-то горе в своем воображении. В профсоюзе он еще чувствовал себя неуверенно. Подобно тому, как Адам с Евой в браке, и поэтому в разговоре чаще пользовался морскими терминами, чем профсоюзными.

— В вашем деле, Адам, есть только два варианта. Первый — набраться мужества и оставить Еву. Поздно или рано все равно это произойдет. Такие браки, как у вас, кончаются так же неожиданно, как и завязываются. Но задача профсоюза, — Сидалковский подошел к сейфу, которого Чигиренко-Репнинский покрасил под хорошо поджаренный каштан, — спасти любой ценой вашу в прошлом здоровую и крепкую семью. Хотя я по практике знаю, — положил руку Адаму на плечо и замер в позе молодого актера, — пускающиеся в плавание женщины редко возвращаются к родным гаваням. Разве что тогда, когда у чужих неожиданно терпят аварии. Но и после этого, оправившись, при первой же возможности снова поднимают паруса и уходят с попутным ветром, часто даже без компаса и карты.

Седалковский сел в кресло, вынул из ящика разукрашенную импортную коробку с дорогими сигаретами. Почему-то вдруг вспомнил Мурченко. Что-то у них с Адамом было общее. Но что именно? Наверное, доброта. У Сидалковского тоже было кое-что общее с Мурченко. Но что именно? Видимо, сигареты, которых он не курил, как и Славатий, носивший их для «форса». А если уж курил Сидалковский, то курил так красиво, что ему завидовали даже курильщики, давно выкурившие изо рта зубы. Сидалковский взял коробку и подал Адаму.

— Курите, — предложил он. Адаму от такого жеста хотелось заплакать, Сидалковскому расцеловать. Себя.

— Спасибо. Не научился, — сказал Адам так, словно оправдывался в чем-то.

— Мужчины же — абсолютная противоположность женщинам, — философствовал Сидалковский дальше, пряча сигареты на место. — Мужчины — как Магелланы. Они тоже часто пускаются в путешествия, хотя и не кругосветные, но, как правило, возвращаются обратно, домой, и в основном разочарованы: либо в своей жене, либо в чужих. Правда, во время таких путешествий они при первой же возможности не забывают бросить якорь в неизвестной и тем прекрасной гавани. Вы меня понимаете, Адам?

Адам полуутвердительно кивнул головой.

— Женщины кругосветных путешествий не совершают, они навечно остаются в новооткрытой гавани. Если же и гавань их не удовлетворяет, продолжают поиски девственных материков. Так, дорогой друг, — закончил Сидалковский. — Чем вам может помочь профсоюз? Боюсь, нечем. Но Евой мы займемся. Это наша обязанность… Наша и администрации.

У Адама на ресницах повисли слезы, как капли