«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

были в добротных шапках, и директор не знал, чего они от него хотят, поэтому немедленно освободил голову от шапки и передал ее сыну. Тот принес подарок в школу, и юннаты сделали из нее чучело ежа. Оно, кстати, до сих пор стоит в той школе, в зоологическом кабинете, где учится сын директора овощной базы. Так что при первой возможности и желании вы с тем прежним «шепеоном» можете ознакомиться.

За этот год у Ховрашкевича выросли усы, и по этому поводу он постоянно философствовал:

— Так я вам скажу, странная природа. Вот моешь, бывает, руки красным, зеленым, розовым или желтым туалетным мылом, а пена все равно белая. Природа, уважаемые, это странная вещь. Вот возьмите меня. На голове волосы черные, под мышками, извиняюсь, черные, на груди, все знают, черные. Правда, случается, бывает, уже и седое. Но я его не выдергиваю. Так как выдергивание волос, то я вам скажу, чаще всего приводит к раку груди. Поэтому лучше его уже брить. Я это исследовал и, думаю, если у меня будет время, то обязательно буду писать на эту тему диссертацию… Так о чем же я? Ага! О выдергивании. Я не выдергиваю, если и случаются даже седые волосы. Я их легонько поджигаю. Но я, кажется, не об этом. Я о том, что на голове у меня волосы черные, под мышками, извиняюсь, черные, на груди, все знают, черные, а усы — рыжие…

Это, к слову сказать, была кратчайшая речь Ховрашкевича.

Зарумянился и Чулочек. Он еще больше удобрился, и с пояса начал свисать, по его собственному и сокращенному выражению, «энжир», что в переводе на доступный язык означало: неприкосновенные запасы жира. У Чулочки и Майолики неожиданно началась переоценка их вкусов, и они категорически отказались от розового цвета, а начали заниматься любовью еще в розовом — все подкрашивали. Оно выгорело на солнце и становилось таким, как раньше. В их квартире появилась розовая комнатная болонка Нюзя. Майолика немедленно вызвала из села маму, которая трижды в день на розовом шпагатике выводила Нюзю с розовым бантиком на шее гулять по склонам Днепра.

Адам Баронецкий-Кухлык неожиданно полюбил яблоки и съедал все, какие только приносила Ева. Сменилась немного и Ева Гранат. У нее у левого глаза появилась первая, едва заметная морщинка. Ева стояла перед дилеммой: сделать ли такую же под правым глазом или вывести эту под левым. Поскольку под левым не выводилась, Ева положила себе для симметрии сделать морщинку и под правым глазом.

Не изменился только Карло Иванович Бубон. Он ходил в тех же вельветовых штанах с двумя рефлекторами сзади, носил те же подтяжки и нарукавники, а Сидалковский, глядя на него, констатировал одно и то же:

— В одну реку дважды зайти нельзя, но можно зайти дважды в одни и те же штаны. — И, чтобы Бубон не сердился, спрашивал его: — Как ваш Демьян, Карл Иванович?

— Спасибо, уважаемый, — расцветал, как мальва под окном, старый Бубон. — Растет. На днях без бумажки выступил перед октябрями во Дворце пионеров.

— Это очень важно. Помните, Карл Иванович, ораторами делаются, поэтами рождаются. Везите его к морю и полощите камнями ротик. Желательно галькой. Она хорошо шлифует…

— Камешки ему ни при чем. Он у меня не заикается, — слился Бубон, сердито сплевывал в урну и громко закрывал за собой дверь.

С изменением внешнего и внутреннего облика «Финдипоша» изменился и Арий Федорович Нещадым. Теперь он даже в жару ходил только при галстуке, в хорошо выглаженном костюме, и кобылятинские псы боялись лаять на него, а только рычали, подбирая под себя хвосты, и исчезали в подворотнях. И то не у своих, а у чужих, чтобы не выдавать хозяина. Иногда Нещадима встречали не в Кобылятине-Турбинном, а в Киеве и тогда спрашивали:

— Откуда вы, Арий Федорович?

Беспощадным, многозначительно похлопывая по папке, словно там хранились документы изрядного государственного веса, говорил: «Приглашали в министерство». Но в какое именно министерство — он не уточнял. Ниже этой инстанции никогда не опускался.

Мама Карапет вывесила новое объявление и, говорят, нашла себе музыканта из ресторана «Дубки», игравшего там на тромбоне. Он был не лучше Сидалковского, но не так образован, и Мэри полюбила его с первого вечера, чтобы в последующие не тратить времени на знакомство.

Ия стала еще красивее, чем была, и, если верить Сидалковскому, постоянно моложе, потому что годы шли в противоположную от нее сторону.

— Ие! — восклицал Сидалковский и крутил ее, как солнце, вокруг себя. — Я вас не узнаю: вы сегодня моложе, чем были вчера.

Она, как и прежде, работала метрдотелем, но теперь переживала одну кампанию, неожиданно охватившую ресторан: «Чайовые — наше унижение». Ия боролась за кампанию, а ее официантки за унижение. Вечерами она спешила к Сидалковскому, словно загипнотизированная зрительница на сцену к гипнотизеру.

Все видные события в жизни Сидалковского, как правило, связывались с событиями в мире или в природе. Прибыл он в Киев в день большого затмения, в «Финдипош» посетил в дни переезда его в Кобылятин-Турбинный, а засчитали его на должность секретаря-референта в тот же день, когда на Нивки начали ходить поезда метро. Захеканая Ия примчалась к нему тогда, когда от ее дома к нему отменили трамвайный маршрут, а автобуса не пустили. Ей пришлось добираться пешком, потому что таксисты везти на такое короткое расстояние отказались даже при ее внешности и наличии туго набитого кошелька.

— Приветствую! — еще с порога сказала она. — Я вас предупреждала: за свою опрометчивость вы еще поплатитесь. У вас, Сидалковский, сын…

— Не сын, а скорее брат, — усмехнулся Сидалковский и добавил: — Брат по плоти, но не по крови. Не так ли? — спросил он и о себе подумал: «Итак, у Тамары сын. Ровно через полгода после появления штампа о регистрации брака в моем паспорте». — Значит, шестимесячный? — словно обрадовался Сидалковский. — Значит, гениальнее меня?

Сидалковский оптимизма не терял, он поздравил Тамару с блестящим успехом и попросил хоть раскрыть тайну, кому принадлежит этот прекрасный и невинный ребенок. Тамара, как всегда, молчала, а ребенок приветствовал Сидалковского криком «ура», не произнося при этом буквы «р».

— Время расплаты пришло! — уверенно сказал Сидалковский, написал заявление и понес в суд. — Я мог бы еще бороться за справедливость, но это ниже моего достоинства. Дети не виноваты.

Сидалковскому оставили возможность чувствовать себя на свободе, но эта воля была предоставлена ему в рассрочку. Когда же он об этом забывал, то Бубон дважды в месяц напоминал ему и, передразнивая Сидалковского, мстил за своего Демьяна:

— А как ваш Златоуст, уважаемый?