Бояре Романовы и воцарение Михаила Феoдоровича - Платон Васенко

Мы видим, что в результате изысканий А. И. Маркевича «ограничительная запись вовсе не являлась ограничением царской власти». Еще далее, чем его предшественник, пошел С. Ф. Платонов в статье «Московское правительство при первых Романовых». Названный исследователь с обычным своим мастерством обратился к анализу источников и известий «об ограничительной записи» царя Михаила. Он разделил все источники на две группы: иностранные источники и русские. Сведя первую группу к некоторому единству, профессор Платонов объяснил нам всю ее ничтожность и неприемлемость. Затем исследователь проанализировал показания Псковской летописи и Котошихина и выяснил нам заключающиеся в них противоречия, неясности и запутанности. В результате С. Ф. Платонов неопровержимо показал, что и русские источники не имеют в данном случае большей ценности, чем их иностранные собратья.

После этого автор интересующей нас статьи изучил условия избрания и первых лет правления царя Михаила Федоровича. При этом выяснилось, что боярство, разбитое и униженное в Смуту, не могло повлиять на выбор царя, а следовательно, и думать о каких бы то ни было условиях его избрания. Далее, Земский собор, действуя в полном единении со своим избранным государем, также не имел надобности и желания ограничивать его власть. И правительство первых времен царствования Михаила Федоровича344, вследствие пестроты своего состава, было не в состоянии формально ограничить власть государя. Поэтому профессор Платонов не верит существованию «ограничительной записи» или обещаний царя Михаила Федоровича. Во всяком случае, автор «Очерков по истории Смуты» продолжает думать, что эти «обещания», «вероятно, были столь же мало юридически обязательны, как и обещания царя Василия».

Мы вполне присоединяемся к мнениям и наблюдениям профессора Платонова. Со своей стороны, думаем, что и речи быть не могло о каких бы то ни было обещаниях царя Михаила Федоровича345. Мы видим, как долго и настойчиво отказывался царь Михаил Федорович от принятия царской власти. Нельзя думать, что мы имеем в данном случае дело с соблюдением обычая или политической игрой. Конечно, обычай заставлял во всех подобных случаях отказываться от высокого сана и чести. Конечно, выгодно было бы укрепить свое положение путем настойчивых отказов от власти. Но выставленные царем Михаилом Федоровичем и его матерью причины действительно должны были заставить призадуматься всякого человека, а не только неопытного юношу и удрученную многими несчастьями великую старицу Марфу. Таким образом, о каких бы то ни было «ограничениях» при избрании или «прошении» на царство никто не мог и помыслить. А в позднейшее время дать подобные «обещания» царю Михаилу, наверное, отсоветовали бы те лица, которые получили особое влияние при молодом государе и которым было бы невыгодно какое бы то ни было ограничение его власти.

Говоря об «обещаниях» царя Михаила, всегда проводят аналогию между его избранием и воцарением Шуйского или выбором Владислава. Но нельзя проводить таких аналогий. Шуйский сам «учинился на царство» и искал поддержки в боярах. Но и то, как выяснил С. Ф. Платонов в своих «Очерках», он не пошел дальше милостивого манифеста о справедливом суде. Владислав был чужеземцем. От него надо было оградить Русь. И это сделали в договорах от четвертого февраля и семнадцатого августа 1610 года. Михаил Федорович был своим, русским, излюбленным народной массой царем. Народ ему верил и вверял своему избраннику власть над собой без договора и «условий».

При полном народном доверии и искренней радости воцарился Михаил Федорович Романов над Русской землей, которую много лет защищали и возвеличивали верной службой ее государям его предки бояре Романовы-Юрьевы-Захарьины-Кошкины.

Глава восьмая

Венчание на царство первого царя из дома Романовых

Торжественно провозгласив двадцать первого февраля 1613 года Михаила Федоровича царем всея Руси, Земский избирательный собор не сложил с себя полномочий. Он продолжал править землей: стал приводить города к присяге избранному государю, отправил к нему великое посольство «прошати» Михаила Федоровича на царство и занимался текущими государственными делами. Одним из важных распоряжений собора надо счесть посылку к королю польскому Сигизмунду гонцом «коширянина» дворянина Дениса Аладьина с грамотой относительно размена пленных. Мы знаем, как великие послы говорили «по наказу» о том, что «в Литву» уже отправлено от имени собора предложение отпустить из плена митрополита Филарета в обмен на плененных в Москве поляков, самым видным из которых был пан Струсь. И собор действительно подумал об освобождении государева отца. С этой целью и был им послан в Польшу Аладьин346.

Русский гонец выехал из Москвы десятого марта. В грамоте, повезенной им королю, заключалось целое обличение Сигизмунда и его советников в ряде неправд, почему русские люди и отказались от признания царем королевича Владислава. Указывал собор и на грубое нарушение королем международных обычаев и задержку великих послов. Рассказав затем об очищении столицы Русского государства от поляков и единодушии русских людей, собор с умыслом умалчивал о состоявшемся выборе на царство Михаила Федоровича. Цель такого умолчания ясна – надо было добиться скорейшего согласия на освобождение государева отца. Грамота и предлагала Сигизмунду размен пленных: во-первых, членов великого посольства с Филаретом и Голицыным во главе, а во-вторых, смоленских сидельцев и их семей – Шеина и многих других.

Собор предлагал на время размена пленных заключить перемирие между Русью и Речью Посполитой. Вслед за Аладьиным в Варшаву было послано и письмо злосчастного Струся. Этот, несомненно, храбрый и способный военачальник с жаром умолял короля: «Смилуйся твоя королевская милость, да выми нас отселе из вязенья, попомни нашу верную службу». Струсь оправдывался в сдаче Кремля: «Не нами то делалось; да ныне не неприятели нас звоевали, лише голод неслыханый да страшливой, который у нас силу нашу отнял, да одва нас живых в руки отдали неприятелевы: десять недель мы ровно ждали от Господа Бога и от братьи нашей смилованья, а дождаться не могли»; «не будет милосердья твоего королевской милости, пана нашего милостиваго, и нам всем погибель будетъ!» – восклицал несчастный польский пленник347.

Аладьин приехал в Варшаву и получил восьмого июля 1613 года от имени Сигизмунда ответную грамоту для собора. В этой грамоте король высокомерно выговаривал собору за его «гордость» и непригожие речи, однако, слагал вину в неудаче посольства на самих послов, будто бы изменивших своему делу, соглашался на размен пленных348. Но он не состоялся до 1619 года. Тем не менее наш гонец воротился благополучно домой, где «государь Дениса пожаловал, даде ему вотчину»349.