Записки психиатра. История моей болезни - Виктор Хрисанфович Кандинский

вступал в разговоры с окружающими (однако в общении с вышеупомянутым арестантом, бывшим фельдшером, бывал замечен), имел вид серьезный, но спокойный, в сад ходил неохотно, больше пребывал на своей койке, причем (как уже сказано) довольно много спал. Симптомов прилива крови к мозгу и расстройств в сосудодвигательной системе я не мог усмотреть у него.

С вечера 20-го августа испытуемый вдруг начал (если употребить его собственное выражение) «бунтовать». Это бунтование состояло в говорении бессвязного набора фраз, в маршировании из угла в угол, в махании руками, в качании головою и всем корпусом, а также в поползновении рвать платье и белье. Бунтование не было непрерывным, но повторялось ежедневно или с неправильными промежутками в 1–3 дня, час-два утром и приблизительно столько же вечером, иногда только утром, иной раз только вечером; замечено, что оно возобновлялось именно тогда, когда испытуемый мог думать, что за ним наблюдают надзиратель или помощники последнего. В моем же присутствии Ф. И. и в этот период долгое время оказывался совершенно спокойным и вполне рассудительным. По ночам испытуемый не шумел, и за весьма редкими исключениями спал 6–8 часов и кроме того почти ежедневно спал еще утром или после обеда. Шумевшего Ф. И. приходилось изолировать в отделение для буйных больных и временами (когда он обнаруживал наклонность рвать платье и белье) его одевали в смирительный камзол. За все время «бунтования» объективно я не мог заметить в Ф. И. ничего особенного. Вазомоторных расстройств мне не приходилось констатировать; глаза, щеки и нос испытуемого в это время не были особенно красны, ибо при усиленном надзоре, а равно и при применении камзола Ф. И. было неудобно натирать себе лицо.

Находя испытуемого, кроме его «бунтования» обыкновенно вполне спокойным и могущим объясняться совершенно удовлетворительно, я на свой вопрос, что с ним было, получил в разное время следующие ответы: «я ничего не помню», «я был в затмении, ровно как сумасшедший, и ничего не понимал»; «мне снилось (во время «затмения», т. е. наяву), и снилось разное». При расспросах же относительно подробностей, а равно и при выставлении ему на вид противоречивости или прямой неправды (например, относительно бессоницы) в его объяснениях, испытуемый обыкновенно говорил: «не могу знать». Лишь один раз Ф. И. на мой вопрос, что именно снилось ему наяву, отвечал: «мне снилось все больше про Германию», а затем снова стал отделываться фразою: «не могу знать».

В этот период своего пребывания в больнице Ф. И. днем приходилось (пока я не нашел нужным рекомендовать относительно его более полную изоляцию) находиться посреди буйных больных, и по мере того, как он имел возможность наблюдать действительные проявления острого психического расстройства (именно маниакального неистовства), он становился смелее и стал пробовать, сначала робко, а потом решительнее, «бунтовать» и «чудить» и при мне. Так, объективно ничего другого не представляя, он в моем присутствии пробовал маршировать по комнате, делать, стоя на месте, качательные движения из стороны в сторону туловищем, вертеть го ловою направо и налево в лежачем положении на спине. Однако в это время со мною он говорил здраво и лишь был в своих ответах осторожен и уклончив. На мои слова: отчего он, Ф. И., не говорит при мне, как без меня, нелепицы, испытуемый отвечал мне в таком роде: «теперь у меня никаких слов нету»; «я много говорил давеча – все кругом слышали». Иногда при этом он обнаруживал интерес к тому, доходит ли до моего сведения, как он вел себя в «сумасшествии», и вообще обращается ли достаточное внимание на проявления его болезни. Раз я ему объяснил, что мне желательно было бы самому слышать, как он заговаривается; тогда испытуемый, медленно выступая по комнате и мерно взмахивая руками кверху, начал выкрикивать: «мужики, бабы, мужики, бабы» и т. д. Других слов у Ф. И. тогда не нашлось при мне, да и не находилось еще довольно долгое время. Утром 10-го сентября я застал испытуемого одетым в камзол, ибо перед самым моим приходом он бунтовал особенно энергично. Приказав его развязать, я сел подле него с записною книжкой и пригласил Ф. И. «бунтовать» словами, чтобы я мог записать его бессмысленные речи. Тогда испытуемый (видимо, подыскивая слова и временами останавливаясь от незнания, что говорить дальше) произнес, дословно, следующее: «Ну, пиши!.. Ну, вот я, связанный – развязанный теперича стал. За четырнадцать королей на два месяца, если понравится, мне, ежели понравится, то я готов так хоть на десять лет. Василий Федорович. Туркестанская область. Ну. Василий Федорович полугенерал, теперича составит – полный генерал. Это первой. Второй, – Василий Федорович, саженный на конвой Его Величества, двадцать четыре человека, старший один здесь. Третий – Василий Яковлев. Четвертый – четвертый, младший, Василий Потапов. Ну, потом я сам, Ф. И., во имя Отца и Сына и св. Духа, а не х. я (это нецензурное выражение прибавлено тихим голосом с некоторою робостью). Придите вся верные, еб. а мать. Аминь! Больше у меня не говорится». На мое замечание относительно странности примешивать к молитвенным словам недозволительные бранные выражения, испытуемый заключил: «это для меня теперь – все одно что матюк. Будет!.. устал, больше тебе теперича ничего не скажу». В приведенной речи Ф. И. последний обращается ко мне «на ты». Но такая фамильярность далась ему не сразу; в первый раз он попробовал (в ответ на мое приглашение побуйствовать в моем присутствии), с видом напускной фамильярности, отнестись ко мне «на ты» 25-го августа: «ну тебя, дай-ка лучше покурить», – но, встретив мой взгляд, он сильно сконфузился, потупил взор и видимо затруднился, как вести себя дальше. Когда же я во всеуслышание заметил бывшему со мной молодому врачу, что будь Ф. И. действительно сумасшедший, он в данную минуту не сконфузился бы, испытуемый окончательно растерялся, на глазах его навернулись слезы, он молча отошел в сторону и отвернулся лицом к стене. Наконец, привожу следующий характерный эпизод. Однажды в разговоре с испытуемым (это были 30-го августа) я вдруг сказал ему, что в его положении притворством можно себе скорее повредить, чем помочь; Ф. И. при этом так смутился, что заплакал и тихим голосом робко спросил меня: «Как же мне оправить себя?»

После 10-го сентября Ф. И. уже не изображал из себя острого больного, почему и был из отделения буйных больных возвращен в арестантские палаты. С этого времени он вел себя тихо и прилично, отвечал на вопросы разумно, не натирал себе лица (краснота кожи на носу и щеках у него за это время уменьшилась), но все-таки сравнительно много валялся в постели,