Записки психиатра. История моей болезни - Виктор Хрисанфович Кандинский

вследствие чего (при хорошем питании и отличном сне) обнаружил наклонность полнеть. Единственная особенность замеченная за ним за это время, состояла в том, что иногда он (в присутствии надзирателя и помощников последнего, но не при мне) подходил к окну и молча делал (минуту, две) руками жесты по направлению к улице, причем случалось, что он что-то шептал или изображал на лице своем улыбку; спрошенный, что сие означает, испытуемый отвечал: «так, ничего» или «собак считаю». Во второй половине ноября эти выходки стали более редкими и к началу декабря совершенно прекратились. В настоящее время в поведении испытуемого ничего странного не наблюдается.

4. Я считаю Ф. И. симулянтом на основании следующего:

a) Пока Ф. И. не успел свыкнуться с больничным режимом и присмотреться к окружающим его лицам (между которыми имеется достаточно сумасшедших), он не представлял собою ничего особенного. Равным образом все странности Ф. И. исчезли как раз с того дня, когда я ему объявил (умышленно раньше времени), что отчет о нем отослан в суд.

b) Объективно Ф. И. все время ничего болезненного не представлял, за исключением acne rosacea на лице и увеличенной печени. Даже в период его «бунтования» я не мог констатировать у него приливов крови к мозгу или вообще расстройств в сосудодвигательной сфере.

c) Все ночи, за исключением двух-трех, Ф. И. спал достаточно и даже много и почти каждый день спал кроме того днем. Его настойчивые уверения, что он постоянно не спит по ночам, решительно противоречат истине.

d) В период своего «бунтования» Ф. И. шумел и двигался не более двух часов подряд и видимо уставал («умаялся» – иногда заявлял он сам). Действительные же больные в течение месяцев могут буйствовать большую часть суток, не приходя от этого в видимое утомление.

e) Ф. И. старался буйствовать именно при надзирателе и его помощниках и непременно успокаивался в то время, когда мог думать, что за ним никто не наблюдает. В присутствии же врача он обыкновенно не начинал буйствовать. Кроме того, он обнаруживал живой и слишком видимый интерес к тому, как относится к его поведению врач. Действительно больные не заботятся о мнении окружающих и держат себя одинаково в присутствии наблюдателей и без оных.

f) Чтобы подделать прилив крови к голове, Ф. И. в то время, когда я являлся к нему в одни и те же часы дня, перед моим приходом нарочно держал голову низко для того, чтобы лицо у него покраснело. Кроме того, он намеренно натирал себе глаза, нос и щеки до красноты, а перестаравшись, однажды растер себе нос до опухоли.

g) Случалось, что Ф. И., неожиданно приведенный в смущение, весьма недвусмысленно обнаруживал мне свое решительное намерение «оправить себя». Стараниями, обдуманно направленными к оправке себя, поведение Ф. И. в больнице мотивируется совершенно достаточно.

h) Заставая иногда Ф. И. в самом буйстве, я прямо убедился, что состояние испытуемого с состоянием больных в острых случаях сумасшествия не имеет ничего общего. По науке и по практике я не вижу возможности насчитать больше шести различных состояний психического беспокойства:

1) Меланхолическое беспокойство (raptus melancholicus) есть не что иное, как рефлекторное обнаружение болезненной тоски; сюда подвести беспокойство Ф. И. едва ли кто рискует.

2) Беспокойство маниакальное; от него деланное беспокойство Ф. И. достаточно отличается отсутствием аффективности и отсутствием ускоренного течения представлений, видимым недостатком изобретательности у Ф. И., инертностью его фантазии. Кроме того, движения беспокоившегося Ф. И. не носили на себе того характера рефлекторности и автоматичности, который свойственен движениям маниака (подвижность маниака есть прямой результат органического раздражения психомоторной области головномозговой коры), но являлись движениями умышленными и направленными к определенной цели (т. е. сознательными или даже обдуманными действиями).

3) Беспокойство при острой форме первично-бредового психоза (paranoia acuta et subacuta) всегда соединено с расстройством процесса восприятия внешних впечатлений или, по крайней мере, с резким ослаблением внимания к окружающему. Напротив того, у Ф. И. способность внешнего восприятия всегда оставалась неизменною; он усиленно следил вниманием за всем, что его окружало, и старался не терять из виду ничего из того, что, по его мнению, могло иметь значение для него. Далее, все более острые состояния первично-бредового сумасшествия или паранойи характеризуются примарным возбуждением деятельности чувствительного представления и мысли, а также усиленной работой умозаключающего аппарата души; у Ф. И. не было же ничего подобного и нормальная для него подвижность его мысли и фантазии была даже прямо очевидною. Кроме того, при паранойе (не только галлюцинаторной, но и простой) бред весьма характерен и состоит из смеси (в разной пропорции) ложных идей преследования и величия. У Ф. И. настоящего же бреда вовсе не было, ибо бред есть прежде всего болезненное ложное убеждение, а те бессвязные речи, которые Ф. И. старался выдать за бред (см. предыдущий), суть не что иное, как умышленно бессвязный набор слов. Правда, ряд слов или фраз без тени общего смысла можно слышать у лиц, страдающих умственным расстройством много лет и потому пришедших к состоянию полного безумия (amen tia secundaria, а по старому обозначению mania universalis), но такие лица совсем утратили способность устанавливать между своими представлениями апперцептивную связь. Напротив, у Ф. И. в ходе его ассоциаций взаимное отношение между ассоциативными и апперцептивными сочетаниями представлений такое же, как у нормального человека. Прибавлю еще, что в свежих случаях сумасшествия бред, не имея здравого смысла, не лишен смысла вообще и, кроме того, всегда представляет характер аффективности и имеет самое тесное отношение к новейшим внутренним интересам субъекта. Что касается до галлюцинаторного беспокойства, то оно есть подвид беспокойства параноического.

4) Состояния возбуждения эпилептического свойства характеризуются сильным помрачением сознания, резким расстройством процесса восприятия и отсутствием воспоминания за время приступа. У Ф. И. сознание же не помрачалось, процесс восприятия не расстраивался, внимание не только не терялось, но скорее обыкновенно было напряженным; пробелов в воспоминании у него тоже не имеется.

5) Беспокойство при вторичном безумии (dementia secundaria) есть скорее видимое, чем действительное, ибо оно происходит вследствие отпадения задерживающих моментов. У дементика всякое чувственное восприятие, всякое возникшее в мозгу (обыкновенно ассоциативным, а не апперцептивным путем) представление наклонно рефлектироваться наружу.

6) К последней категории я отношу все состояния возбуждения, не имеющие характера самостоятельности, но бывающие при разных органических поражениях головного мозга; здесь на первом плане будут стоять симптомы органического мозгового страдания (которых у Ф. И. нет), как то: расстройства чувствительности, дрожание, конвульсии, параличи, расстройство речи, изменения в зрачках.

Не желая быть неверно понятым, я должен выставить на вид следующее. Я не придаю большого значения тому обстоятельству, что протекшая в больнице фиктивная болезнь Ф. И. не подходит ни под