Записки психиатра. История моей болезни - Виктор Хрисанфович Кандинский

зиму 1886–87 г. жаловался, что временами он бывает забывчив, чувствует головокружение, не понимает или не помнит того, что делает. Кроме того, он тогда сообщал однодеревенцам, что страдает головной болью, чувствует боль в области сердца и тоску. В ту же зиму один свидетель видел, как в Устве на постоялом дворе Ф. И., совершенно трезвый, проделывал над кошкою такие непозволительные штуки, какие человек в здравом уме ни за что делать не станет (л. 17 об.). Домашние, желая излечить Ф. И. от приступов боли и нервного раздражения и тоски, заказывали молебны, возили Ф. к знахарям, и в январе 1887 года свозили его в г. Кронштадт к священнику о. Иоанну. После поездки в г. Кронштадт Ф. быстро поправился и с тех пор никто из домашних однодеревенцев и сторонних лиц не замечал в Ф. И. ничего ненормального.

По тем признакам, которыми выражалась непродолжительная болезнь обвиняемого, должно признать, что зимою 1886–87 года у Ф. И. начиналось алкоголическое уморасстройство с предсердечной тоскою и ложными идеями о неверности жены (melancholia alcoholica) (шутки с кошкою очень хорошо характеризуют оттенок острого слабоумия, вообще присущий алкоголическим психозам). Но Ф. И. быстро излечился от этой болезни, вероятно, потому, что после поездки к о. Иоанну стал меньше пить. С масленицы 1887 года, как по всему видно, обвиняемый совершенно здоров.

7. Непосредственно перед днем преступления Ф. И. ни малейших ненормальностей не обнаруживал. Накануне дня 16-го января 1888 года обвиняемый ездил в деревню Озерешно, купил там корову (причем из 35 рублей выторговал 10 р.) и привел ее с собой, захватив и прежнего хозяина коровы крестьянина Ал. Гр.; последний ночевал у Ф. И., ничего ненормального в Ф. не видел и ничего неприязненного в отношениях между Ф. и его женой, Федосьей, не заметил. Утром 15-го января (пятница и не праздник) и Ф. и жена его казались веселыми. Ф. И. рассчитался с Гр., предложив ему завтрак, и выпил с ним «литки» («стаканчик, а может и другой», л. 8), но пьян не был. Около середины дня Ф. И. пригласил свою жену в холодную половину избы (для супружеских отправлений), но скоро оттуда пришел к своей матери и попросил последнюю идти посмотреть, что он наделал. В холодной избе оказался труп задушенной Федосьи И., еще не успевший остыть. Свидетелей преступления не было. Сам обвиняемый объяснил (л. 11) следователю так: в холодной избе, повалив жену на кровать, он собирался приступить к половому акту, но Федосья его вдруг оттолкнула, вскочила с кровати и начала ругаться, упрекая его, что он связывается с распутными женщинами и имел на стороне любовницу; при этом вцепилась мужу в лицо, расцарапав последнее до крови. Придя в ярость, Ф. И. кинулся на жену и стал ее душить руками. Заметив, что лицо Федосьи потемнело, он оставил свою жертву и, испугавшись содеянного, выбежал на двор и короткое время «бегал там как шальной», потом пошел к матери и заявил ей о содеянном. По словам матери обвиняемого, Федосья была вздорного характера, всячески обманывала мужа и упрекала его всякой всячиной (л. 8). Сам обвиняемый пояснил мне, что жена ругала его главным образом из ревности, ибо он не избегал общества веселых женщин; кроме того, Федосья неосновательно подозревала его в любовной связи с одной из родственниц ее, Федосьи И., крестьянкою Марьею Николаевою. С Рождества 1886 года жена стала ему противною, и он указывал мне на это обстоятельство, приводя его в непосредственную связь со своим душевным расстройством в зиму 1886–87 г. По словам обвиняемого, за последний год ему не раз «случалось в душе молиться, чтобы Бог ее скорее прибрал». Это обстоятельство я привожу вовсе не для того, чтобы набросить на дело Ф. И. тень предумышления (обстановка преступления предумышленности не показывает), но лишь ввиду следующего психологического соображения: на ненавистного человека легче, чем на человека любимого, раздражиться до такой степени, чтобы начать душить его за горло.

8. Остается обсудить самое главное: находился ли обвиняемый при совершении своего деяния в аффекте, не выходящем из границ физиологических (т. е. в запальчивости или гневном раздражении), или же был он тогда в аффекте патологическом (т. е. в умоисступлении).

С одной стороны, должно иметь в виду следующее. Долгое злоупотребление спиртными напитками, расстраивая нервную систему, делает человека весьма раздражительным и наклонным впадать как в физиологические аффекты запальчивости и гнева, так и в умоисступление. У обвиняемого имеются некоторые из физических признаков хронического алкоголизма. В зиму 1886–87 г. Ф. И. в течение 2–3 месяцев находился в состоянии либо тождественном, либо весьма близком к подострым умственным расстройствам пьяниц и в то время неоднократно впадал в приступы болезненной ярости, граничащей с умоисступлением. Отвращение обвиняемого к жене, если это обстоятельство будет установлено, может быть, имеет патологическое происхождение, ибо на появление чувства отвращения к женщине, прежде любимой, можно взглянуть как на психическое обнаружение хронического алкоголизма.

С другой стороны, нельзя оставить без внимания нижеследующее. Около года Ф. И. никаких признаков душевного расстройства не проявлял и ничем не отличался от человека здорового (если не иметь в виду вышеупомянутого отвращения к жене, так как это – пункт спорный и допускающий различные объяснения). Приступов раздражения у него за это время не было. В течение полугодового наблюдения в больнице св. Николая Чудотворца он не только ни разу не раздражался, но и ничем не подал повод считать себя субъектом раздражительным. Не только психических, но и просто нервных симптомов хронического алкоголизма наблюдение в больнице у обвиняемого не открыло. Если, несмотря на все это, мы (на основании сведений из прошлого обвиняемого) примем, что в данном случае аффект, выразившийся в преступлении, имел место на патологической почве, то все-таки не получим умоисступления, ибо патологическая почва (нервозность, болезненная раздражительность) предрасполагает к аффектам вообще и не исключает возможности аффекта физиологического. Болезненный аффект (умоисступление) по науке представляет, по сравнению с физиологическим аффектом, известные особенности, а именно: а) на высшей точке патологического аффекта сознание расстраивается настолько, что соответственно этому времени получится пробел в воспоминаниях; b) реакция на преступление, содеянное в припадке умоисступления, отличается своеобразностью: человек относится к своему делу ненормально равнодушно, почти как к делу другого лица, и самый припадок умоисступления если не всегда, то весьма часто оканчивается глубоким сном (из которого человек пробуждается, ничего не помня о содеянном);

с) акт преступления при состоянии явного умоисступления почти всегда отличается излишнею жестокостью, которая даже одна может навести на мысль, что преступление совершено в исключительном психическом состоянии;

d) если допускать случаи умоисступления, вышеуказанных признаков не представляющие, то для того, чтобы распознать умоисступление, нужно, по меньшей