Прорыв Линии Маннергейма - Артем Владимирович Драбкин

наступления он прошел с нашей ротой – и стрелял, и окапывался. Наградили его не зря. Будь моя воля, я бы всех награждал: кто учитывает меру участия, степень полезности участников боев – и солдат, и командиров? В Токарях мы пробыли еще до полудня, догнали нас батальонные тылы, боепитание, пополнились боеприпасами. Старшина Петров покормил нас обедом.

Кроме Шелегина, никто из моего взвода не был убит. А вообще рота потери понесла небольшие: убили сержанта Федорова и еще несколько человек, в том числе и Иванова, а наш парторг Суэтин принял его за меня. Иванов при жизни носил такие же, как у меня, усы, и по этому признаку парторг принял его за меня. О чем передал по команде, послал похоронку, снял с партийного учета. А когда через несколько дней увидел меня, то страшно удивился и озадачился, как же ему быть с восстановлением. Я сказал парторгу, чтобы он как хочет, а похоронку пусть вернет: нечего родных расстраивать, а с учетом, какая там важность, пусть подождет до конца наступления, может быть, и убьют. Впрочем, когда наступила передышка, товарищи на собрании, чтобы подшутить над Суэтиным, предложили от восстановления воздержаться до окончания войны, взносы платить условно, а так как убитый Иванов, скорее всего, не воскреснет, то с учета снять его. Парторг наш мужик был очень приличный, все мы к нему относились с большим почтением, был до войны паровозный машинист и в годах.

Ночью мы заняли деревню и станцию Ревсельга. Тут мы настигли финнов. Спросил я у местного жителя, были ли тут партизаны. Он сказал, что в начале войны один мужик из их села, кажется, встречал партизан. Тогда же бабы показали на подходящего к лесу человека и сказали, что это староста и что он в начале войны выдал двух летчиков, которые остались в их деревне на ночь, когда пробирались к фронту. Я спросил их: что же вы его упустили? Они сказали, что боялись, так как у него пистолет. Я им сказал, что никуда не денется: кому надо, поймают и разберутся, а нам не до них. Рядом с железной дорогой – шоссе, вот по нему мы и пошли. С обеих сторон штабеля пробсов – ошкуренных двухметровых деревянных стоек для проходки шахтных штреков. Все эти штабеля горели: были подожжены из середины штабеля. Чтобы загасить очаги пожаров, нужно раскидать весь штабель. Нам это было не под силу. Пробовали в эпицентр бросать противотанковые гранаты. Иногда, правда, очаги пожара ликвидировались. Головешки разлетались – иногда гасли, а иногда и становились новыми очагами возгорания. Мы же преследовали противника. Отступили к огромному селу и станции Пай.

Перед станцией противник пытался задержать нас, но мы обходили его, и финны стали стягиваться к шоссе и потекли по нему к Ладве. Мы все время их настигали, видели, как они бегут. Мы опередили и десантные, и обычные стрелковые дивизии, которые от места форсирования Свири, западнее Лодейного Поля, были намного дальше, чем наш 150-й укрепрайон, с огромным количеством оружия и малым числом людей и тягла, преимущественно конского. Такой прыти и огневой силы противник не ожидал. К тому же наш УР был новой, неизвестной им силой. Ведь прибыли батальоны УРа из-под Новгорода только в апреле 1944 года и имели опыт наступательных действий. Но главное условие успешного продвижения было то, что мы от линии обороны, откуда начали наступление, были намного ближе к Свири и преодолели ее быстрее. Буквально на плечах противника ворвались мы в Ладву и гнали по ней, а это большое село, более 7 км. Мы и сами оторвались от своих подразделений, поэтому за околицей остановились. В Ладве стоял штаб финской армии. Здесь бывал и ее главнокомандующий маршал Маннергейм, там стояли разные ее отделы, жили в этом селе штабные офицеры всю войну. Остановились мы у крайнего дома. Из окна в пол-лица выглядывали две или три девушки и переговаривались между собой: «Наши ушли, красные пришли – интересно, надолго ли?» Один солдат вскинул автомат, хотел застрелить их. Я стоял рядом и успел автомат поддать вверх и потом выдернуть его из рук солдата. Сказал, что девчонки выросли при финнах, они для них «наши», они же их распропагандировали. Тем, кто здесь будет жить и учить дальше их, но это все образуется не сразу. Придется нам потерпеть. Старик вышел из дома и сказал, что вот офицер все правильно объяснил, не порицайте этих девочек. Скоро они сами все поймут.

От Ладвы мы без остановки уже шли и шли до Петрозаводска. Вошли в него ранним утром. Только перед Петрозаводском финны огрызнулись, оторвались от нас, а Петрозаводск они не защищали, а постарались еще дальше оторваться. На окраине Петрозаводска мы подошли к какому-то объекту, огороженному высоким забором с воротами, на которых висел огромный замок. Мы стали смотреть, что же там такое. Из глубины этого самого участка высыпало смотреть не менее тысячи женщин, в основном молодых. Все они кричали, плакали и смеялись. Замок был здоровенный. Общими усилиями сбили его, и все пространство заполнили женщины. Это был женский концлагерь на 7000 человек. Весь город был засыпан бумагой.

Мы прошли город, не останавливаясь, шли мы мимо того дома, где во время финской кампании стоял штаб 81-й армии, и дальше, мимо тракторного завода, вдоль речки и вышли из города в направлении на северо-запад. И двигались так двое суток. Остановили нас недалеко от старой границы. Постояли там до полудня и двинулись обратно. Взвод мой оставили в арьергарде. Под вечер проходили небольшую деревню. Там с нами пошли две девушки. Шли они с нами километров десять и сказали, что хотят вместе с нами идти дальше и не возьмем ли мы их с собой. Я им сказал, что начнут их проверять, не будут верить, если у них тут все в порядке и ничто не угрожает их жизни, то лучше остаться там, где их хорошо знают. Они сказали, что, наверное, мы им все правильно говорим. «Можно вас поцеловать на прощание?» Перецеловали всех нас и остались на дороге. Пока мы не скрылись, все смотрели нам вслед.

На привале один солдат, который удалился по большой нужде, пришел и сказал, что он там обнаружил тонкий зеленый провод, тянущийся вдоль дороги. Он прошел метров 100 в обратном направлении. Это какой-то канал связи. Наши связисты подключились и услышали там финскую речь. Так как никто финского не знал, то ничего лучшего не придумали, как выматериться в три