В деревне - Иван Потрч

загомонили, теперь — я встал на цыпочки — в корчме зашевелились. Потом вновь все стихло, правда тишину нарушали отдельные выкрики, все больше о Штрафеле, о его строительстве, о его комиссарствовании — люди еще называли его комиссаром. Страха перед ним уже не испытывали.

— Он вам мастерком станет гвозди забивать…

— Где ему забивать… он штукатурить будет…

— Камыш он штукатурить будет, ха-ха-ха, — засмеялся кто-то.

Однако другим было не до смеха.

— А разве не говорили, что землю должны получать те, кто сам ее обрабатывает?

— А он что ж, еще не накомиссарил?

— О господи Иисусе, — раздался женский голос. — Или Хедлов он уже не довел до беды? Нам проповеди о коммунизме произносил, а теперь первым у нас землю проглотить захотел.

Вот как отзывались люди о Штрафеле; нехорошо было то, что-он сразу не ответил, а куда хуже, что после всего продолжал на что-то надеяться. Но Штрафела оставался Штрафелой, и не было ему спасения. Жизнь должна была трахнуть его по башке. Однако и промолчать он не мог: слишком сильно его зацепили.

— Я, товарищи, — начал он по своему обычаю. Мне было видно, как он встал, взъерошенный, со своего места — он сидел перед самым столом, в первом ряду, — и еще раз повторил: — Я, товарищи, если и строитель, то кому до этого дело! А что касается монастырских виноградников, то получу я их или нет, это мое дело, Штрафелы, значит, дело партизанское. Кто боролся на Гомиле? Гомиляне или Штрафела?

Люди поначалу, когда он заговорил, заворчали, но речь его становилась все более и более желчной, каждую свою мысль он высказывал основательно и четко, пена выступала у него на губах, и он словно исходил злобой. Он уже не владел собой, слишком многое услышал. Ничуть, видно, не пошло ему впрок то, что летом лишили его слова, и с такого вот собрания он должен был убраться. На сей раз речь шла уже не о выступлении или авторитете, дело шло о виноградниках — и тут Штрафела ухватился за свое партизанствование.

— Вы, гомиляне, упрекаете меня за виноградники? Вы… вы… вы, — он не мог подобрать подходящее слово, — вы, которые по домам зады грели, когда Штрафела за вас дрался? Вы… вы…

Однако кончить он не успел — кто-то из женщин выкрикнул:

— А ты свой у Хедловок отогревал!

Другой этого показалось явно недостаточно, и, пока Штрафела приходил в себя, она поторопилась добавить:

— Если б только у них!

— Вот я и говорю, пусть убирается, откуда пришел. Жили мы, гомиляне, без него, без него и проживем. Не знаю, куда эти Хедловки глядели?

Штрафела оборвал свои «вы, вы, вы» и попытался было пару раз попробовать «я, товарищи», но его со всех сторон так одолевали, что он сбивался с воплей «вы, вы, вы» на «я, товарищи». Напряжение, сковавшее было всех в корчме, теперь прошло, стало веселее и оживленнее, и люди — от стола, перед которым вертелся Штрафела, до самой веранды, — не таясь, в голос хохотали. А тут от двери, что ближе к печи, раздался голос Муркеца:

Возьму я ее за пупочек, положу я ее на лужочек и скажу: доброе утро, господи, дай!

Он запел, в корчме на миг воцарилась тишина, Муркец перевел дыхание и залился еще пуще:

Во-о-озьму я ее за пупочек, положу я ее на лужочек…

Окончить песню ему не удалось. Этому поспособствовал безземельный Пихлар, который громко, отчетливо произнося каждое слово, сказал, вовсе не обращая внимания на Муркеца:

— Ты, товарищ Штрафела, что касается виноградника, умойся! Довольно мы тебя боялись…

Очевидно было, что такого Штрафела уже не вынесет, особенно насмешек из-за виноградника, но пуще прочего его беспокоило, что Гомила теперь его не боялась и бояться впредь не собирается. И не столько эти бабские наскоки сразили его, сколько слова Пихлара. Я видел, что он, красный, как индюк, даже подпрыгнул на месте, точно его ударило током, поднял кулак, будто хотел пригрозить Пихлару, и, казалось, уже нашел нужное слово.

— Вы, трусы, — закричал он, — вы не будете меня больше бояться? И это болтаешь ты, ты, Пихлар, ты гитлеровский прихвостень? Ну погоди у меня! Вы все у меня скоро увидите…

Он задохнулся, потом что-то опять закричал срывающимся голосом. И то, что мир должен был увидеть, он увидел — в руке у Штрафелы блеснул пистолет, и раздалось два выстрела, пули вонзились в потолок.

В корчме наступила тьма, женщины жутко заголосили, а меня — я стоял возле самой двери и собрался было протолкнуться внутрь — толпа отмела, отбросила так, что я сперва запутался в бесконечных женских юбках, а потом осел где-то в углу — все рвались наружу с воплями и визгом.

Когда первый испуг миновал и я все-таки проник в корчму, то увидел, что мужики кого-то от души волтузят. У двоих или троих в руках были фонарики, корчмарь с бранью чиркал спичками и никак не мог зажечь керосиновую лампу, у него тряслись руки, и от этого он ругался еще пуще. А лежавший на полу человек, растерзанный, волосатый, с кровавой пеной на губах, был Штрафелой. Он лягался, и, если попадал в кого-нибудь, тут же получал ответный удар — державшие его люди не оставались в долгу. Не знаю почему, я вдруг испугался, как бы кто не выхватил нож, однако ничего похожего не случилось, только сын Плоя Палек размахивал пистолетом и яростно — ему тоже досталось — выкрикивал:

— Погоди, Штрафела, это тебе дорого обойдется! Так, Штрафела, мы не договаривались! Так партизаны не поступают!

Я отвернулся — какое мне до всего этого дело, да и с судами неохота было вязаться! — готовый скрыться прежде, чем Плой своими неловкими трясущимися