Джейн с Холма над Маяком - Люси Мод Монтгомери

и принесли ей гипсовую плакетку – повесить на стене в спальне. Стоила она двадцать пять центов и изображала Моисея с Аароном в синих тюрбанах и красных хламидах. (Джейн подумала про себя, что бы сказала бабушка!) Тетушка Эм не смогла прийти, но попросила передать Джейн Стюарт, что сбережет для нее семена шток-розы. Вечер прошел очень весело, хотя, пропев: «Она наш хороший приятель», все девчонки хором разревелись. Щепка Сноубим так рыдала в кухонное полотенце, с помощью которого помогала Полли вытирать посуду, что Джейн пришлось принести новое, сухое.

Сама Джейн не плакала, зато думала: «Мне теперь сто лет не будет вот так замечательно. И все ко мне так добры».

– Ты, Джейн, прямо не представляешь, как я все это чувствую прямо у себя в сердце, – высказался Шире-Шаг, похлопывая себя по животу.

Когда гости разошлись, Джейн с папой еще немного посидели.

– Ты тут всем полюбилась, Джейн.

– Полли, Щепка и Мин обещали писать мне каждую неделю, – похвасталась Джейн.

– Значит, будут у тебя новости с Холма и из деревни, – мягко произнес папа. – Ты же понимаешь, Джейн, что сам я тебе писать не смогу… пока ты живешь в том доме.

– А мне бабушка не позволит писать тебе, – произнесла Джейн грустно.

– Но раз ты знаешь, что у тебя где-то есть папа, а я знаю, что у меня где-то есть Джейн, мы все это переживем, верно? Джейн, я буду вести дневник и, когда ты приедешь летом, дам тебе его почитать. Это будет как целая пачка писем разом. Конечно, мы много будем думать друг про друга, но давай еще и установим для этого специальное время. Семь часов вечера здесь и шесть в Торонто. Каждую субботу в семь вечера я буду думать о тебе, а ты в шесть – обо мне.

В этом был весь папа.

– Папа, а ты посадишь для меня весной кое-какие цветочки? Я сама вовремя не приеду. Настурцию, космеи, флоксы и бархатцы. Миссис Джимми-Джон тебе все расскажет, а еще нужно будет вскопать грядку под овощи.

– Считай, что сделано, королева Джейн.

– Папа, а можно, мы следующим летом заведем нескольких куриц?

– Считай, что они уже вылупились.

Он сжал ей руку.

– Мы отлично провели лето, правда, Джейн?

– Мы так много смеялись, – заметила Джейн, вспомнив про дом номер 60 по Веселой улице, где не смеялись никогда. – Ты же не забудешь за мной послать следующей весной, правда, папа?

– Нет, – односложно ответил папа. Иногда «нет» звучит просто ужасно, но случается, что в нем помещается все счастье.

На следующий день встать им предстояло рано – папа должен был отвезти Джейн в город и посадить на поезд, где она должна была встретиться с некой миссис Уэсли – та ехала в Торонто. Джейн считала, что и сама прекрасно доедет, но папа в кои-то веки проявил твердость.

Алела заря, деревья на ее фоне казались черными. В небе, над березами на холме Старшего Дональда, еще виднелась дряхлая луна, напоминавшая молодой месяц, повернувшийся не тем боком. В долинах лежал туман. Джейн попрощалась с каждой комнаткой, и перед самым их отъездом папа остановил хронометр.

– Мы его заведем снова, когда ты вернешься, Джейникин. А зимой мне хватит моих наручных.

Пришлось попрощаться с Питерами – они размурлыкались, а Смешок поехал с ними в город. Тетя Айрин встретила их на станции, с ней была и Лилиан Морроу, вся завитая и надушенная. Папа, похоже, был рад ее видеть, прогулялся с ней по платформе. Она его называла Дрю. Вместо первой буквы она будто бы подставляла в его имя то ли поцелуй, то ли воркование. Джейн бы предпочла, чтобы мисс Морроу ее не провожала.

Тетя Айрин дважды поцеловала Джейн и даже всплакнула.

– Помни, душенька: я всегда останусь твоим другом… – Можно подумать, у Джейн не было других друзей.

– Не сокрушайся так, милая, – улыбнулась Лилиан Морроу. – Помни, ты же едешь домой.

Домой! «Где сердце, там и дом». Джейн это где-то читала или слышала. И прекрасно знала, что сердце ее останется с папой на острове – с папой, с которым ей вот-вот предстояло попрощаться, вложив в голос боль всех прощаний, которые ей приходилось произносить за всю жизнь.

Стоя на палубе, Джейн следила взглядом за красными берегами острова, пока они не превратились в смутную синюю линию на горизонте. Ей вновь предстояло стать Викторией!

Выйдя с перрона на вокзале Торонто, Джейн услышала смех, который узнала бы где угодно. Так смеялся только один человек на свете. И вот она мама, в прелестной новенькой бордовой бархатной накидке с белым меховым воротничком, в платье из белого шифона, расшитого бриллиантами. Джейн знала: мама едет куда-то на ужин… как знала и то, что бабушка не позволила маме отказаться от приглашения ради того, чтобы провести этот вечер дома с Джейн. И все же мама – от нее пахло фиалками – прижимала ее к груди, смеялась и плакала.

– Солнышко мое… девочка моя ненаглядная. Ты вернулась! Лапушка, как я по тебе скучала… Как скучала!

Джейн изо всех сил обняла маму – та была, как всегда, прекрасна, голубые глаза ее сияли, но… Джейн это сразу заметила… С июня она немного похудела.

– Рада возвращению, лапушка?

– Я очень рада тебя видеть, мамочка, – сказала Джейн.

– Ты выросла… Ну надо же, ты уже мне по плечо и так замечательно загорела. Но я больше никогда тебя от себя не отпущу, никогда.

Джейн приняла это к сведению. Пока они с мамой шли через большой освещенный зал вокзала, Джейн особенно отчетливо чувствовала, как выросла и изменилась. Их дожидался Фрэнк в лимузине, и они двинулись по людным суматошным улицам в дом номер 60. В доме номер 60 было не людно и не суматошно. Железные ворота лязгнули у нее за спиной, будто подписывая приговор. Снова в тюрьме. Огромный холодный безмолвный дом тут же заледенил Джейн душу. Мама уехала на ужин, а Джейн встретили бабушка и тетя Гертруда. Она поцеловала тетю в худую белую щеку, бабушку в мягкую морщинистую.

– Ты сильно выросла, Виктория, – ледяным тоном произнесла бабушка. Ей не нравилось, что теперь Джейн смотрит ей в лицо, не задирая головы. А еще бабушка с первого взгляда поняла, что Джейн прекрасно научилась управляться со своими руками и ногами и вообще выглядит так, будто она сама себе хозяйка. – Если можно, не улыбайся с закрытым ртом. Я никогда не видела никакого очарования в «Джоконде».

Они поужинали. Шел седьмой час. Дома уже восьмой. Папа сейчас… Джейн поняла, что не может проглотить ни кусочка.

– Будь так любезна, слушай, когда я к тебе обращаюсь, Виктория.

– Прости, бабушка.

– Я спросила, в чем ты ходила летом. Я заглянула в твой сундук и обнаружила, что одежда, которую ты с собой брала, осталась неношеной.

– Я носила зеленый льняной комбинезон, – ответила Джейн. – Когда мы ходили в церковь и ели мороженое. А дома – бумазейные платья. Дело в том, что я вела у папы хозяйство.

Бабушка аккуратно промокнула губы салфеткой. Казалось, она пытается с них стереть какой-то неприятный вкус.

– Меня не интересуют твои сельские занятия. – (Джейн увидела, что бабушка разглядывает ее руки.) – Я советую тебе про них забыть.

– Но я следующим летом снова туда поеду, бабушка.

– Будь любезна, не перебивай меня, Виктория. Полагаю, ты устала с дороги, так что советую тебе немедленно лечь в постель. Мэри приготовила тебе ванну. Мне кажется, тебе будет приятно снова выкупаться по-человечески.

Но она все лето купалась по-человечески – в заливе!

– Мне сперва нужно сходить повидаться с Джоди, – ответила Джейн… и пошла. Она не могла вот так сразу забыть, что такое свобода.

Бабушка смотрела ей вслед, все сильнее поджимая губы. Похоже, она поняла, что Джейн никогда больше не будет прежней робкой, покорной Викторией. Она возмужала не только телом, но и духом.

Джейн и Джоди восторженно поприветствовали друг дружку. Джоди тоже подросла. Она стала выше, похудела, взгляд сделался совсем грустным.

– Ах, Джейн, как я рада, что ты вернулась! Столько не виделись.

– А я рада, что ты никуда не уехала, Джоди. Я боялась, что мисс