Джейн с Холма над Маяком - Люси Мод Монтгомери

– Это не Пушок, – сказала бабушка. – Это вообще кошка.

Судя по бабушкиному тону, кошка, в отличие от кота, была вещью сугубо неприличной.

В результате пришлось снова развешивать объявления; вскоре они нашли хозяйку кошки, и больше никаких персов в доме номер 60 не заводилось. Джейн вычеркнула декабрь; январь стремительно катился к концу. Она по-прежнему была поглощена новостями с Холма над Маяком. Все катаются на коньках – на пруду или на круглом озерце за деревней, окруженном деревьями. Щепка Сноубим сыграла роль королевы на рождественском концерте, корону ей вырезали из консервной банки. Жена нового священника не умеет играть на органе. Малыш Джимми-Джонов съел все цветы с рождественского кактуса миссис Джимми-Джон, все до последнего. Супруга Младшего Дональда зажарила к Рождеству своего индюка. (Джейн вспомнила великолепного белого индюка с коралловой бородой и втайне его пожалела.) Дядюшка Надгроб заколол поросенка мамы Мин, и мама Мин прислала папе порцию жаркого. Мама Мин завела нового поросенка, очень симпатичного, розовенького, прямо как старейшина Томми. В деревне пес мистера Спрэга укусил в глаз пса мистера Лони, и мистер Лони собирался подавать в суд. Миссис Ангус Скеттерби, у которой в октябре умер муж, испытала сильное разочарование. «Быть вдовой совсем не так интересно, как я рассчитывала», – якобы сетовала она. Шервуд Мортон слетел с катушек, так что пришлось намотать на него побольше ниток. (Джейн подозревала, что эту шутку придумал Шире-Шаг.) В этом году очень здорово кататься с холма Старшего Дональда. Ее папа завел новую собаку, большого белого пса по имени Пузырь. Герани ее прекрасно цветут. («А я тут и ничего не вижу», – расстроилась Джейн.) Уильям Макалистер подрался с Томасом Краудером, потому что Томас сказал Уильяму, что если бы Уильям отрастил усы, то ему, Томасу, они бы совсем не понравились. Пришла серебристая оттепель. (Джейн прямо видела ее своими глазами: сосульки-самоцветы, кленовая роща во всей своей несказанной красе, каждый стебелек, пробившийся в саду сквозь слой наста, – точно хрустальное копье.) Шире-Шаг замордовался. («Интересно, что значит „замордовался“? Нужно будет это выяснить следующим летом».) Со свинарника мистера Сноубима сдуло крышу («Нужно было летом приколотить конек понадежнее, как я ему советовала», – с праведным гневом подумала Джейн.) Боб Вудс повалился на своего пса, и у него теперь болит спина. («Интересно, у кого: у Боба или у пса?») Карауэй Сноубим пришлось удалить гланды, и она теперь страшно по этому поводу важничает. Джейбс Гибс поставил ловушку на скунса и поймал собственного кота. Дядюшка Надгроб наловил устриц и позвал всех друзей на ужин. Кто-то писал, что у миссис Алек Карсон из деревни родился малыш, кто-то писал, что не родился.

Что мог дом номер 60 по Веселой улице предложить в сравнении с потоком таких красочных новостей? Джейн вычеркнула январь.

Февраль выдался ненастный. В непогожие вечера, когда по Веселой улице гулял ветер, Джейн засиживалась за каталогами семян, выбирая, что папа должен посадить весной. Ей нравилось читать описания овощей и воображать их на грядках на Холме над Маяком. Она записала рецепты самых вкусных блюд Мэри, чтобы летом приготовить их для папы… который в это время наверняка сидел, уютно устроившись возле их общего камина; у ног его лежали, свернувшись, две довольные собаки, а снаружи мела ночная пурга. Джейн вычеркнула февраль.

32

Вычеркнув март, Джейн прошептала:

– Еще два с половиной месяца.

Внешне жизнь в доме номер 60 и в Святой Агате текла по-прежнему. Пришла Пасха, и тетя Гертруда, которая во время поста пила чай без сахара, снова стала его туда класть. Бабушка накупила маме очаровательной весенней одежды – которая маму, похоже, оставила равнодушной. А Джейн по ночам стала слышать зов своего острова.

Письмо пришло дождливым непогожим утром в конце апреля. Джейн, дожидавшаяся его несколько недель и уже начавшая волноваться, с победным видом принесла его маме.

Мама, увидев письмо, побледнела, а бабушка вдруг покраснела.

– Опять письмо от Эндрю Стюарта? – произнесла бабушка так, будто имя это жгло ей губы.

– Да, – слабо откликнулась мама. – Он… он пишет, что Джейн-Виктория должна снова приехать к нему летом… если захочет. Выбор он оставляет за ней.

– В таком случае она не поедет, – отрезала бабушка.

– Ты ведь не поедешь, лапушка?

– Не поеду?! Конечно поеду! Я обещала вернуться! – воскликнула Джейн.

– Твой… твой отец не расстроится, если ты не сдержишь обещания. Он однозначно говорит, что оставляет выбор за тобой.

– Но я хочу туда вернуться, – уточнила Джейн. – И вернусь.

– Лапушка, не надо, – умоляющим голосом произнесла мама. – Ты прошлым летом так выросла вдали от меня. Если снова уедешь, я потеряю еще часть тебя…

Джейн опустила глаза в пол и поджала губы – и вдруг странным образом стала похожей на бабушку.

Бабушка взяла у мамы письмо, взглянула на него, посмотрела на Джейн.

– Виктория, – произнесла она голосом, для нее довольно любезным, – мне кажется, ты недостаточно тщательно обдумала ситуацию. О себе не буду… я никогда не ждала благодарности… но желания матери должны иметь для тебя какой-никакой вес. Виктория… – Голос сделался резче. – Будь так любезна, смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю.

Джейн посмотрела на бабушку, посмотрела прямо в глаза, неотрывно, непреклонно. И в бабушке вроде как появилась несвойственная ей сдержанность. Она заговорила очень мягко:

– Раньше я об этом не упоминала, Виктория, однако уже некоторое время назад решила свозить вас с мамой летом в Англию. Мы проведем там июль и август. Я уверена, что тебе понравится. Как мне кажется, даже ты не станешь колебаться, выбирая между летом в Англии и летом в захолустной лачуге на острове Принца Эдуарда.

Джейн действительно не стала колебаться:

– Большое спасибо, бабушка. Очень любезно с твоей стороны предложить мне такое замечательное путешествие. Уверена, что вам с мамой оно очень понравится. Но я лучше поеду на остров.

Даже миссис Роберт Кеннеди умела признавать поражение. Однако проигрывать достойно так и не научилась.

– Своеволие в тебе от твоего отца, – проговорила она, и лицо ее исказилось от злости. На миг перед всеми предстала противная старая карга. – Ты день ото дня делаешься все больше похожей на него… у тебя даже его подбородок.

Джейн была только рада, что кто-то наделил ее своеволием. Только рада, что обретает сходство с папой… что у них одинаковые подбородки. Чему она была совсем не рада, так это тому, что мама заплакала.

– Не разводи сырость, Робин, – обронила бабушка, презрительно отвернувшись от Джейн. – Так вылезает порода Стюартов… а чего еще ожидать? Если она предпочитает тебе своих тамошних друзей-голодранцев, ты ничего не сможешь с этим поделать. Я сказала все, что собиралась сказать по этому поводу.

Мама встала и промокнула глаза тончайшим платочком.

– Ну что же, лапушка, – произнесла она твердо и жизнерадостно. – Ты сделала выбор. Я согласна с твоей бабушкой: тут больше нечего обсуждать.

Она вышла, и у Джейн едва не разорвалось сердце. Никогда еще мама не говорила с ней таким жестким, суровым тоном. Джейн показалось, что ее вдруг оттолкнули от мамы далеко-далеко. При этом о своем решении она не жалела. Ей, собственно, и решать-то было нечего. Не поехать к папе она не могла. И если приходится выбирать между ним и мамой… Джейн умчалась к себе в комнату и упала на медвежью шкуру, терзаясь муками, каких не должен узнать ни один ребенок.

Джейн только через неделю полностью пришла в себя, хотя мама после той краткой вспышки стала такой же милой и любящей, как и раньше. Она пришла пожелать Джейн спокойной ночи и молча, тесно прижала ее к себе.

Джейн крепко обхватила ее руками.

– Мама, я не могу не поехать… не могу… Но я тебя очень люблю…

– Ах, Джейн, я очень на это надеюсь, но иногда ты вдруг уносишься так далеко от меня – дальше Сириуса. Главное… главное, чтобы никто никогда не встал между нами. Вот все, о чем я прошу.