Джейн с Холма над Маяком - Люси Мод Монтгомери

– Она постоянно грозится… и, наверное, в конце концов отошлет. Тебе правда очень понравилось на острове, Джейн?

– Ужасно, – ответила Джейн, радуясь, что наконец-то может с кем-то свободно поговорить про свой остров и своего папу.

Поднимаясь по устланной коврами лестнице в свою спальню, Джейн терзалась тоской по дому. Вот бы проскакать сейчас по голым крашеным ступеням на Холме над Маяком! Ее прежняя комната не стала дружелюбнее. Джейн подбежала к окну, открыла его, выглянула наружу, но не увидела залитых светом звезд холмов и луны, озаряющей леса и долы. Слух ей резанул шум на улице Блур. Огромные старые деревья рядом с домом номер 60 выглядели очень замкнуто… совсем не как ее добрые друзья березы и ели. Попытался подуть ветер… Джейн стало его жалко – тут застрял, там запутался. Тем не менее ветер дул с запада. Может, он долетит до самого острова, где в черной бархатистой ночи мерцают огни у бухты, прямо возле Холма над Маяком. Джейн высунулась в окно и послала папе воздушный поцелуй.

– Ну а теперь, – обратилась Джейн к Виктории, – осталось только потерпеть девять месяцев.

29

– Скоро она забудет про этот Холм над Маяком, – изрекла бабушка.

Мама в этом сомневалась. Она, как и все, почувствовала перемены в Джейн. Дядя Дэвид и его родня решили, что Джейн «изменилась к лучшему». Тетя Сильвия сказала: «Виктория наконец-то научилась передвигаться по комнате, не ломая мебель». И даже Филлис не смотрела на нее свысока, как раньше, – хотя тут еще было над чем работать.

– Я слышала, ты там ходила босиком, – с любопытством произнесла Филлис.

– Разумеется, – кивнула Джейн. – Там летом все дети так ходят.

– Виктория стала настоящей аборигенкой острова Принца Эдуарда, – проговорила бабушка с обычной своей суровой улыбочкой, как будто имея в виду: «Виктория стала настоящей дикаркой».

Бабушка уже поняла, как можно задеть Джейн побольнее. Сказав какую-нибудь гадость про остров. Этим приемом бабушка пользовалась совершенно безжалостно. Она сознавала, что многие прежние способы причинить Джейн боль уже не действуют. В обществе бабушки Джейн, как и раньше, мгновенно выцветала, но больше не превращалась, как раньше, в тряпочку. То, что все лето она была хозяйкой дома на Холме над Маяком и спутницей человека с острым и зрелым умом, не прошло даром. В ее карих глазах светилось нечто совершенно новое… нечто свободное, незамутненное… почти неподвластное бабушкиным попыткам обуздать и оскорбить. Сколько ни впрыскивала она яду, бабушке так и не удавалось ужалить эту новую Джейн… если только речь не заходила про остров.

Потому что, строго говоря, Джейн так и осталась там жить. Это ощущение помогло притупить самую невыносимую тоску в первые две недели. Разучивая ноты, Джейн одновременно слушала грохот волн, обрушивавшихся на Королевский пляж; за обедом постоянно ждала, что папа вот-вот вернется с одной из своих долгих прогулок, а за ним по пятам прибежит Смешок; оставаясь одна в большом мрачном доме, она чувствовала рядом присутствие Питеров. Кто бы мог подумать, что двое котиков, от которых тебя отделяет тысяча миль, способны так сильно утешить… По ночам, лежа без сна, она слышала все звуки своего островного дома. А читая бабушке и тете Гертруде очередную главу из Библии в этой ужасной, совсем не изменившейся гостиной, она читала ее папе на старой Сторожевой Башне.

– Я бы предпочла, чтобы при чтении Библии ты выказывала несколько больше почтения, Виктория, – заметила бабушка. Джейн читала историю про Иудейскую войну так, как прочитал бы ее папа, – в голосе пели победные трубы. Бабушка смотрела на нее мстительным взглядом. Ей стало ясно, что чтение Библии Джейн более не удручает. Наоборот, ей, похоже, нравится. И что бабушка могла с этим поделать?

Джейн написала на обороте тетради по математике список месяцев, оставшихся до возвращения на остров, и улыбнулась, вычеркнув из него сентябрь.

Ей ужасно не хотелось возвращаться в Святую Агату. Но прошло совсем немного времени, и в один прекрасный день она, к собственному изумлению, произнесла:

– А мне нравится ходить в школу.

Раньше она смутно ощущала, что в школе она чужая, лишняя. Но теперь, по неведомой ей причине, ощущение это ушло. Она неожиданно превратилась в равную среди равных и даже в лидера. Одноклассницы смотрели на нее снизу вверх. Учителя изумлялись, почему они раньше не замечали, какой Виктория Стюарт выдающийся ребенок. Надо же, она такая деятельная и старательная.

Да и уроки перестали быть мукой. А стали удовольствием. Джейн хотелось учиться в полную силу, чтобы вырасти умной, как папа. Невнятные призраки истории, утонченные и несчастные королевы, мрачные старые тираны – все облеклись плотью. Стихотворения из школьной антологии, которые они с папой прочитали вместе, обрели внятный смысл, древние страны, где они успели побродить в своих мечтах, стали знакомыми и любимыми. Изучать их было очень просто. Джейн приходила домой с хорошими отметками. Мама была в восторге, а вот бабушка, похоже, не очень радовалась. Однажды она взяла в руки письмо, которое Джейн писала Полли Джимми-Джон, просмотрела и с отвращением отбросила.

– Писать положено «бархатцы», а не «бархацы», Виктория. Впрочем, полагаю, твоим случайным друзьям все равно, насколько ты грамотна.

Джейн покраснела. Она прекрасно знала, как писать «бархатцы», просто ей столько всего нужно было рассказать Полли, столько всего спросить, столько весточек передать на этот их дивный далекий остров посреди моря, что она просто забывала думать про мелочи.

– Полли Гарланд первая по правописанию в деревенской школе, – сообщила Джейн.

– Не сомневаюсь, я решительно не сомневаюсь в том, что она там первая на деревне, – ответила бабушка.

Бабушкины придирки не мешали Джейн от души радоваться письмам, которые она получала с острова. А письма падали на нее густо, как листья в листопад. Обитатели Холма над Маяком, Голодного залива и деревни у Маяка только и делали, что писали Джейн. Сноубимы составляли общие письма, все в кляксах и ошибках – каждый добавлял по абзацу. Зато они умели описывать невероятно занятные вещи, а на полях красовались крошечные, но изумительно искусные картинки Щепки. Джейн, когда читала их письма, только что не корчилась от смеха.

Старейшина Томми переболел корью… Ты только представь себе старейшину Томми в красных пятнах! Щепка все это обрисовала в нескольких невероятно уморительных картинках. У Старшего Дональда, когда он поднимался на холм к Младшему Дональду, отвалился с телеги задний бортик, из телеги высыпалась вся брюква, покатилась вниз по склону, и ух как он ругался! На деревенское кладбище забрались свиньи; мама Мин шьет шелковое лоскутное одеяло. (Джейн тут же начала собирать для него лоскутки.) Пес Бубенчика выдрал всю заднюю часть из вторых по парадности брюк Энди Пирсона, заморозок погубил все далии, у Шире-Шага понавскакивало фурункулов, на эту осень выпало несколько просто отличных похорон (скончалась старая миссис Дугальд Маккей, и все присутствовавшие на погребении сошлись на том, что выглядит она просто изумительно), малыш Джимми-Джонов наконец засмеялся, большое дерево на холме у Старшего Дональда сдуло ветром… (Тут Джейн расстроилась, ей очень нравилось это дерево.) «Мы ужас как по тебе скучаем, Джейн», «Ох, Джейн, жаль, тебя тут не будет в ночь на Хэллоуин».

Джейн и самой было жаль. Вот пролететь бы во тьме над горами, лесами и реками, вот попасть бы на остров всего на одну ночь! Как бы они повеселились, прикрепляя выдолбленные репы и тыквы со свечками на столбы ворот, а может, чьи-нибудь ворота даже взяли бы и украли.

– Ты чему смеешься, лапушка? – спросила мама.

– Письмо из дома получила, – бездумно откликнулась Джейн.

– Ах, Джейн-Виктория, разве твой дом не здесь? – воскликнула мама жалобно.

Джейн тут же спохватилась. Однако и врать себе не могла. Дом! Окошко с видом на море, белая чайка, суда среди волн, еловые леса, туманные долины, холодный соленый ветер с просторов залива, тишина, молчание. Вот это – дом, единственный, который у нее есть. Но ей страшно не хотелось огорчать маму. Джейн чувствовала, что втайне начинает оберегать маму от бед, как будто та нуждается в защите и охране. Ах, вот бы поговорить