Джейн с Холма над Маяком - Люси Мод Монтгомери

смутное впечатление, что после ее отъезда папа запрет их дом на Холме над Маяком и уедет на зиму в город; Джейн это внушало множество всяких тревог.

Что будет с ее геранями, которые заняли весь подоконник? У Джимми-Джонов своих цветов хоть отбавляй. Смешка папа наверняка заберет с собой, а как быть с Питерами? Да и сам дом… Мысль о темных окнах была ей невыносима. Дому будет так одиноко, так беспросветно.

– Папа, как же я рада! Ужасно было думать, что дом станет скучать. Но как ты… а что ты будешь есть?

– Ну, уж как-нибудь справлюсь, не оголодаю.

– Я до отъезда научу тебя жарить бифштексы и варить картошку, – решительно объявила Джейн. – Тогда ты не умрешь с голоду.

– Джейн, ты точно будешь колотить своего мужа… я в этом уверен. Учить меня готовить бессмысленно. Помнишь нашу первую кашу? Но я уверен, что Джимми-Джоны не дадут мне зачахнуть. Я с ними договорюсь, чтобы раз в день меня кормили как следует. Да, Джейн, я останусь здесь. И прослежу, чтобы в ожидании тебя на Холме над Маяком билось сердце. Буду поливать герани и следить, чтобы Питеры не захворали ревматизмом. Вот только мне не представить, как оно тут будет без тебя…

– А ты ведь станешь по мне немножко скучать, правда, папа?

– Немножко! Моя Джейн пытается обратить все в шутку. Единственное, что меня утешает, – я наконец-то смогу толком поработать над эпической поэмой о Мафусаиле. Не буду так часто прерываться. И смогу ворчать в свое удовольствие, не вызывая твоего неодобрения.

– Ворчать разрешается один раз в день, – ухмыльнулась Джейн. – И я очень рада, что наварила много варенья. Его у нас целая кладовая.

На следующий день папа показал ей письма. Он был за столом, у ног его посапывал Питер Второй, и тут пришла Джейн, перемыв после ужина посуду. Папа сидел, подперев голову рукой, и Джейн подумала, ощутив укол боли, что он выглядит старым и усталым. Ему подмигивала кошка в зеленых пятнах, с бриллиантовыми глазами.

– Папа, откуда у тебя эта киска?

– Мне ее подарила твоя мама… в шутку… когда мы еще не поженились. Мы ее увидели в витрине, и ее нелепость нас просто заворожила. А вот… вот письма, которые я ей писал, Джейн… Однажды она с матерью уехала на неделю в Галифакс. Я эти письма нашел сегодня, разбирая ящик стола. Сам над собой смеялся… самым горьким смехом на свете. И ты тоже посмеешься, Джейн. Вот послушай: «Я сегодня попытался, Робин, написать для тебя стихотворение, но не закончил, потому что не смог подобрать достойных слов, как жених не может подобрать наряд, достойный его невесты. Старые слова, которыми другие мужчины воспевали своих возлюбленных, мне кажутся слишком избитыми и повседневными. Я хотел найти новые, чистые, как родниковая вода, и окрашенные лишь в цвета радуги. Не те слова, что заклеймены и запятнаны оттенками чужих мыслей…» Правда же я был сентиментальным ослом, Джейн? «Сегодня вечером, Робин, я смотрел на молодую луну. Ты мне сказала, что всегда смотришь, как заходит молодая луна. Она стала связующим звеном между нами…»; «Ах, какая же ты дивная, настоящая, ребячливая и царственная! Наполовину святая, наполовину необычайно женственная…»; «Как славно что-то делать для любимого человека, пусть даже просто открыть для него дверь или передать книгу…»; «Ты, моя Робин, подобна розе… белой чайной розе при свете луны…».

«Интересно, а меня кто-нибудь когда-нибудь сравнит с розой?» – подумала Джейн. Ей казалось, что вряд ли. Трудно было представить себе цветок, с которым у нее было бы сходство.

– Она, Джейн, совсем не ценила эти письма и даже не взяла с собой. После ее отъезда я их обнаружил в ящике письменного столика, который ей подарил.

– Она же не знала, что не вернется, папа.

Питер Второй зашипел, как будто его отпихнули ногой.

– Не знала? По-моему, прекрасно знала.

– А я уверена, что не знала. – Джейн испытывала уверенность, хотя и не могла объяснить почему. – Давай я их ей отвезу.

– Нет! – Папа так крепко хлопнул ладонью по столу, что ушибся и скривился. – Я их сожгу.

– Ну уж нет! – Джейн мучительно было думать, что письма превратятся в пепел. – Папа, отдай их мне. Я их не повезу в Торонто… оставлю в ящике своего стола… Только, пожалуйста, не нужно их жечь!

– Ладно! – Папа подтолкнул к ней письма и схватил со стола перо, как будто поставив точку и в разговоре, и в их долгом лете.

Джейн медленно вышла, оглянувшись через плечо. Как же она его любила… любила даже его тень на стене… такую удивительную отчетливую тень. И как мама могла его бросить?

В тот вечер шторм наконец обессилел; на буйно-красном закате подул еще более буйный северо-западный ветер… вестник хорошей погоды. На следующий день берег все еще был усеян клочьями пены и по песку все еще стремительно неслись тени туч, но дождь перестал, и в просветы проглядывало солнце. Спелые колосья в полях намокли и перепутались, земля в саду у Джимми-Джона была усыпана яблоками… а лето кончилось. Во всем чувствовалась неуловимая перемена, имя которой – осень.

28

Последние дни стали для Джейн смешением счастья и горя. Сколько она переделала дел, которые очень любила и к которым уже не вернется до следующего лета… а до следующего лета – так ей казалось – была целая вечность. Забавно: когда-то она не хотела сюда ехать, теперь не хотела отсюда уезжать. Джейн навела в доме порядок, перемыла всю посуду, начистила все серебро, надраила миссис Блинчик и компанию так, что физиономии у них засияли. Как же ей стало одиноко и тоскливо, когда Джимми-Джоны и Сноубимы заговорили о том, что в октябре пойдут собирать клюкву, а когда папа сказал: «Жалко, что ты не увидишь вон те клены на фоне еловых холмов через две недели», Джейн осознала, что через две недели будет в тысяче миль отсюда. И ей показалось, что она этого просто не вынесет.

В один прекрасный день – Джейн усердно занималась хозяйством – приехала тетя Айрин.

– Душенька, тебе не надоело играть в хозяйку?

Этот типичный для тети выпад на Джейн никак не подействовал.

– Я следующим летом опять приеду, – заявила она победоносно.

Тетя Айрин вздохнула:

– Это, наверное, будет очень недурно… в определенном смысле. Но до тех пор многое может произойти. Твоему папе взбрело в голову зимовать здесь, но мы же не знаем, что ему взбредет после. Впрочем, нам остается только надеяться на лучшее, верно, душенька?

Настал последний день. Джейн сложила вещи в сундучок, не забыв сунуть туда банку самого вкусного земляничного варенья – для мамы, – а также дюжину спелых яблок, которые ей принесла Полли Сноубим: съесть самой и угостить Джоди. Полли очень интересовалась Джоди и просила передать ей привет.

Поужинали они курицей – близняшка Элла и близнец Джордж принесли двух куриц, а с ними пожелания всего самого лучшего от Миранды. Джейн ела и гадала, когда еще ей достанется кусочек грудки. Днем она одна спустилась к морю, чтобы с ним попрощаться. Мучительно было терпеть одиночество волн, плескавшихся о берег. Гул, говор и шорох моря ее не отпускали. Джейн знала: поля, золотистый ветреный пляж – часть ее существа. Они с островом понимают друг друга.

– Мое место здесь, – произнесла Джейн.

– Возвращайся скорее. Острову без тебя никак, – сказал Тимоти Соль, протягивая ей четвертушку яблока на кончике ножа. – Вернешься, точно, – добавил он. – Остров теперь у тебя в крови. Такое бывает.

Последний вечер Джейн с папой предполагали тихо провести вдвоем, но вместо этого их ждал большой праздник. Явились все друзья Джейн, молодые и старые, даже Миллисента-Мэри, которая весь вечер просидела в уголке, таращась на хозяйку, не произнося ни слова. Пришли Шире-Шаг и Тимоти Соль, Мин и мама Мин, и Бубенчик, и Старшие Дональды, и Младшие Дональды, и обитатели деревни, про некоторых Джейн даже не знала, что они знакомы.

Каждый явился с прощальным подарком. Сноубимы сложились