Джейн с Холма над Маяком - Люси Мод Монтгомери

– Айрин? Ничего подобного! Айрин была ее лучшей подругой. И твоя мама ревновала меня к ней. Твоя мама не могла не ревновать, потому что ее собственная мама – самый ревнивый человек на всей планете. У нее это просто болезнь. В итоге Робин уехала в Торонто погостить… а потом написала мне оттуда, что не вернется.

– Ах, папа!

– Видимо, бабушка сумела ее уговорить. А кроме того, она меня разлюбила. Это я точно знаю и не хотел видеть, как в глазах, в которых я когда-то видел любовь, разгорается ненависть. Ведь это так страшно, Джейн. Поэтому я не ответил на ее письмо.

– Ах, папа… но если бы ты… если бы ты ее попросил…

– Я согласен с Эмерсоном[40]: выпросить куда дороже, чем заплатить. Подчас непомерно дорого. Через год я не выдержал – все-таки отправил ей письмо и попросил вернуться. Я знал, что мы равно виноваты в случившемся, – я ведь ее поддразнивал: однажды сказал, что на лицо ты чистая обезьянка… Кстати, Джейн, тогда так оно и было, вот клянусь тебе. Ответа не последовало. И я понял – все тщетно.

Тут в голове у Джейн возник вопрос: а мама вообще видела это письмо?

– Но что ни делается, все к лучшему, Джейн. Мы плохо подходили друг другу. Я ее на десять лет старше, а после пережитого на войне и на все двадцать. Я не мог обеспечить ей роскошь и развлечения, о которых она мечтала. Она… очень разумно… отделалась от меня. Не будем об этом больше, Джейн. Я просто хотел, чтобы ты знала, что и как. И пожалуйста, не пересказывай этого разговора маме. Пообещай, Джейн.

Джейн неохотно пообещала. Ей очень многое хотелось сказать, но она не могла. Боялась обидеть маму. И все же выдавила, запинаясь:

– Может быть, папа… еще не поздно все исправить?

– Не надо, моя Джейн, забивать свою рыженькую головку такими глупостями. Уже давно поздно. Я никогда больше не стану просить дочь миссис Роберт Кеннеди ко мне вернуться. Нужно радоваться тому, что имеешь. Мы с тобой любим друг друга, и этого мне довольно.

На миг Джейн ощутила неподдельное счастье. Папа ее любит… в этом больше нет никаких сомнений.

– Папа, а можно, я приеду и на следующее лето… а потом каждый год? – выпалила она.

– А тебе хочется, Джейн?

– Да! – от всего сердца произнесла Джейн.

– Тогда так тому и быть. В конце концов, зиму ты проводишь с Робин – будет честно, если лето станешь проводить со мной. Пусть не обижается. А ты такое изумительное существо, Джейн. Как по мне, мы с тобой оба очень славные.

– Папа… – Джейн не могла не задать этого вопроса, ей нужно было докопаться до сути… – А ты… все еще… любишь маму?

Повисло молчание, сердце у Джейн упало. А потом она услышала, как папа произнес:

– Увядшей розе больше не цвести[41].

Джейн подумала, что это никакой не ответ, но одновременно поняла, что другого все равно не получит.

Прежде чем уснуть, она долго перебирала все это в голове. Значит, папа послал за ней не ради того, чтобы досадить маме. Но маму он совсем не понимал. Эта его привычка… поддразнивать… Джейн она нравилась, а мама, скорее всего, терпеть такого не могла. Папу это мучило – он думал, что мама им пренебрегает, полностью переключившись на маленькую дочку. А еще он не замечал хитростей тети Айрин. Может, именно поэтому мама плакала в ту ночь в темноте? Джейн было невыносимо думать о том, что мама плачет в темноте.

Благодаря тетушке Эм и папе она узнала многое из того, чего не знала раньше, но…

«Хотелось бы выслушать и маму тоже» – такова была последняя мысль Джейн перед тем, как она провалилась в сон.

Когда она проснулась, жемчужное рассветное сияние заливало холмы на востоке. И она поняла одну вещь, которой не понимала, засыпая. Папа не разлюбил маму. У Джейн по этому поводу не осталось никаких сомнений.

Папа все еще спал, а Джейн со Смешком тихонько спустились по приставной лестнице и выскользнули наружу. Кажется, мир никогда еще не видел столь же прекрасного рассвета. На старом выпасе царил совершенно несравненный покой, а на траве между елочками – днем они точно стали елочками, чем бы там ни были ночью – висели паутинки, сотканные феями на неведомом ткацком станке. Джейн умывалась росой, когда появился папа.

– В том, чтобы увидеть рассвет нового дня, суть любого приключения, Джейн. Что этот день нам готовит? Может, сегодня падет очередная империя… или родится человек, который откроет лекарство от рака. Может, сегодня напишут гениальное стихотворение…

– Или починят нашу машину, – напомнила Джейн.

Они прошли милю до какого-то домика и позвонили в автомастерскую. Еще до полудня машину удалось оживить.

– Полетим с ветерком, – обрадовался папа.

Вот они дома… Их радостно приветствуют оба Питера. Залив поет песни. Миллисента-Мэри с обожанием топает к ним от калитки. Дивный августовский день, однако пшеничное поле Джимми-Джона покрылось густой позолотой, и за холмами уже маячит сентябрь… А это значит – снова Торонто, бабушка и Святая Агата, где Джейн опять окажется на обочине, вместо того чтобы, как вот здесь, охотиться со своей стаей. Девяносто пять «завтра» съежились всего до нескольких. Джейн вздохнула… потом встряхнулась. Что с ней такое? Она же любит маму… она по ней скучает… но…

– Я хочу остаться с папой, – сказала Джейн.

27

Август соскользнул в сентябрь. Джимми-Джон начал вспахивать под пар большое поле за прудом. Джейн очень нравился вид свежих красноватых борозд. А еще ей нравились белые гуси миссис Джимми-Джон, стайкой плававшие в пруду. В былые времена у Джейн была своя стайка белых лебедей, которых она держала на сиреневом озере на луне, но теперь гуси ей нравились больше. День за днем поля пшеницы и овса золотились все сильнее. Шире-Шаг косил траву, Джимми-Джон жал рожь. Питеры так раздобрели на изгнанных с полей полевках, что папа сказал Джейн: придется их посадить на диету.

Лето кончилось. Конец его ознаменовался сильным штормом, которому предшествовала неделя на удивление тихой погоды. Шире-Шаг качал головой – ему это не нравилось. Что-то недоброе назревает, говорил он.

Все лето погода вела себя очень прилично: то солнечные дни, то дружелюбный дождик. Джейн слышала про штормы на Северном побережье и очень хотела увидеть их своими глазами. Желание ее сбылось – в полном объеме.

Настал день, когда залив нахмурился и из синего стал серым. Холмы отчетливо вырисовывались на фоне неба, предвещая дождь. Небо на северо-востоке потемнело, тучи набрякли беспощадным ветром.

– Интересная настает погода… и меня в этом не вините, – предупредил Шире-Шаг, когда Джейн двинулась к дому от Джимми-Джонов.

Ее буквально сдуло в конец дороги, и, не окажись у нее на пути Холма над Маяком, она наверняка повторила бы пресловутый подвиг тетушки Эм, перелетев через бухту. Весь мир принял вид странный, диковатый, враждебный. В преддверии шторма даже деревья глядели чужаками.

– Закрой двери и окна покрепче, Джейн, – попросил папа. – И тогда дом наш лишь посмеется над восточным ветром.

Наконец шторм разразился – и не стихал два дня. В ту ночь голос ветра был ревом дикого зверя. Два дня не видно было ничего, кроме вихрения серого дождя над серым морем, и ничего не слышно, кроме оглушительной музыки великанских валов, разбивавшихся об упрямые утесы нижней части Королевского пляжа. Джейн, когда привыкла, стала все это ценить. В ней проснулся азарт. Да и вообще, им-то было очень уютно – они сидели перед камином, где потрескивали белые березовые поленья, дождь стучал в окно, ветер выл, а залив неистовствовал.

– Ну и дела, Джейн, – заметил папа, попыхивая «задумчивой старушкой»; на каждом плече у него сидело по Питеру. – Не обойтись человечеству без собственного горящего очага. Холодно жить, если приходится греться у чужого огня.

А потом он сказал Джейн, что останется жить на Холме.

Джейн вскрикнула от радости и облегчения. Поначалу у нее сложилось