Энциклопедия творчества Владимира Высоцкого: гражданский аспект - Яков Ильич Корман

«И душа, и голова…» и в «Гербарии» герой понимает, что нужно самому прилагать усилия, чтобы обрести свободу: «…Ну и я, конечно, попытаюсь. / Нужно мне туда, где ветер с соснами!» = «Но нас свобода вылечит <…> Сорвемся же со шпилечек…» (АР-3-14), — поскольку нахождение в психушке и в гербарии вызывает лишь озлобление: «Не глядите на меня, что губы сжал, — / Если слово вылетит, то — злое» = «Я злой и ошарашенный / На стеночке вишу», — и нервное расстройство: «Эх, вы, мои нервы обнаженные! / Ожили б — ходили б, как калеки» = «Мне с нервами не справиться» (АР-3-6). Поэтому герой пытается сопротивляться: «Смею ли роптать? Конечно, смею!», — несмотря на то, что это вызывает недовольство у других обитателей гербария (то есть той же психушки): «Лишат: “С ума вы спятили, / О чем, мол, свиристели? / Вон ваши все приятели / На два гвоздочка сели» /5; 369/. И ровно это же будут говорить ему в стихотворении «В стае диких гусей был второй…» (1980): «А кругом гоготали: “Герой! / Всех нас выстрелы ждут вдалеке». В песне героя формально убеждают шмели и другие насекомые, а в стихотворении — гуси. Причем если гуси гоготали, то есть смеялись, то в «Гербарии» герой говорит: «Все надо мной хихикают» (АР-3-20). Здесь же он призывает: «Сорвемся же со шпилечек, / Сограждане-жуки!» (АР-3-14). А в стихотворении «второй» «всегда вырывался вперед», поскольку «мы все живьем приколоты / Калеными иголками» (АР-3-14) и «всех нас выстрелы ждут вдалеке» (АР-4-40).

***

В 1976 году Высоцкий завершает и свое самое масштабное произведение, посвященное теме пыток, — трилогию «Ошибка вышла», «Никакой ошибки» («Диагноз»), «История болезни».

Ее появлением мы в значительной степени обязаны Михаилу Шемякину: «Эта песня [ «Ошибка вышла». — Я.К.] была создана после того, как я рассказал Володе о репрессиях против петербургской интеллигенции в начале 60-х годов. Мне самому довелось побывать в печально знаменитой клинике Осипова. Там над людьми проводили совершенно ужасающие эксперименты. Я никогда не забуду, как меня и, впрочем, многих других приводили в специальную комнату, привязывали к кровати, подсоединяли к голове и телу электроды[1759], делали инъекцию, надевали наушники и после того, как перед кроватью устанавливали щит с огромным количеством лампочек, — тушили свет. В темноте с огромной скоростью начинали мигать лампы, и откуда-то из глубины раздавался голос. Несмотря на всю трагичность ситуации, на меня это производило несколько комичное воздействие. Дело в том, что исполнитель, скорее всего в силу своей безграмотности, просто коверкал слова и ставил неправильные ударения. <…> Помню, Володю буквально потряс рассказ об одном взбунтовавшемся военном, который, не выдержав пыток и напихав яблок в рот, задохнулся»[1760].

Еще раньше, находясь в вынужденной эмиграции, Шемякин рассказал, что все его беды начались с «Ленинградской средней художественной школы имени Репина. Нас была группа молодых художников, интересующихся старинным искусством. Грюневальдом. Кранахом. Гентским алтарем. До икон еще не доходило, но нам уже угрожали: не то копируете, не так копируете. А в одну страшную ночь дюжие санитары из бывших уголовников выволокли из постелей несчастных ребят, моих друзей, запихали их в кузов санитарной машины и отвезли в психушку, откуда через шесть месяцев они вышли совершенными инвалидами. Я тоже был арестован. На допросах присутствовал врач-психиатр. Он дал то заключение, которое требовалось. На следующий день я был скручен и брошен в экспериментальную клинику, где врачи ходили в военной форме, а новые препараты проверялись на людях. После этого “лечения” у меня ходуном ходили руки, и полтора года я вообще не мог работать»[1761] [1762].

А самый подробный рассказ Шемякина о пребывании в психушке содержится в его книге воспоминаний о Высоцком «.Две судьбы»: «Ехали мы долго, меня везли в психбольницу имени Скворцова-Степанова, прозванную в народе “Скворечником”. Видя, что я не буйный, не кусаюсь и не пытаюсь выпрыгнуть на ходу из машины, санитары сняли с меня кожаные ремни, которыми я был связан.

Через несколько дней обнаружив, что мое психическое расстройство носит необычный характер (сам в полном сознании, а рисует чушь), меня перевезли в специализированную психиатрическую клинику им. В.П. Осипова при Военно-медицинской академии. В этой клинике на разных отделениях в этот же момент находились на “лечении” трое моих знакомых: скульптор Нежданов, скульптор Титов и художник Арефьев. В общем, ни одна психиатрическая лечебница интеллектуалами обделена не была. Отделений было три: буйное, беспокойное и тихое. Полгода я провел на беспокойном отделении, среди шестидесяти восьми пациентов клиники с ярко выраженными характерными особенностями душевных расстройств и психозов.

Чем меня кололи, какими препаратами накачивали, я мог догадываться только по ухудшающемуся день ото дня состоянию моего организма и затуманившемуся сознанию. Помнится одна из процедур, сначала меня изрядно напугавшая.

Раздетого догола меня98 “прикручивали” к операционному столу, над которым висел гигантский вогнутый зеркальный отражатель, весь испещренный тончайшими неоновыми лампами различных геометрических форм. Затем, смазав меня с головы до ног какой-то жидкостью, прикрепляли к волосам и телу электроды. В результате я весь был обмотан проводами, которые, в свою очередь, были подключены к металлическим шкафам — агрегатам с множеством счетчиков. На голову мне надевали наушники, затем я получал несколько внутривенных инъекций, после которых сознание слегка размывалось, и оставляли меня одного в кромешной темноте. В наушниках раздавался негромкий мужской голос, монотонно бубнящий тексты, состоящие из обрывочных фраз: “Абстрактная живопись. Импрессионизм. Враг, враг, кругом враги… враги… кругом…”.

Этот усыпляющий бубнеж время от времени прерывался оглушительными воплями: “Мать! Мать Отчизна!!! Родина! Родина!! Родина!!!”. И вместе с оглушающими воплями, раздающимися в туго прижатых к ушам наушниках, от которых, казалось, может разлететься череп, окружающая меня темнота взрывалась ослепительными разноцветными зигзагами, кругами, квадратами и пересекающимися линиями, вспыхивающими и многократно повторяющимися в овальном зеркале отражателя. И снова темнота, в голове сумбур из разноцветных линий и многоугольников, а в наушниках монотонное чтение обрывочных текстов… И так много, много часов подряд.

<…>

Моей матери удалось меня спасти от трехлетнего “лечения”, взяв через шесть месяцев на поруки как инвалида. Иначе этих мемуаров могло и не быть»[1763].

Под впечатлением от этих рассказов Высоцкий создал трилогию «История болезни» и, как почти все свои песни, наполнил ее личностным подтекстом: он рассказывает в образной форме о мучениях, которым его подвергает власть.

Как говорит Людмила Абрамова, Высоцкий «боялся только двух вещей: закрытых пространств и людей в белом. Уколы, например, наводили на него панический ужас»[1764]. Закрытое пространство — это вариация тюрьмы, то есть несвободы,