Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

Нарышкина скоро узнает обо всём; она и так уже влюблена в него! И если только он останется жив… Если только Шаинский промахнётся…

***

Когда Шаинский поднимал руку с пистолетом, Всеславу заранее представлялось, что для графа Левашёва всё кончено. Шаинский военный, да ещё имел опыт на дуэлях — на таком расстоянии он, разумеется, промаху не даст… Видимо, тоже самое думал и доктор: рот его испуганно приоткрылся, пока противник Левашёва отсчитывал шаги и прицеливался.

Всеслав успел заметить, как Шаинский уверенно и плавно нажал на спусковой крючок, целя прямо в сердце графа Левашёва… В это время порыв ветра вдруг на мгновение разорвал тёмно-серые, плотно сомкнутые облака. Прямо на лицо Шаинского упали лучи восходящего солнца, рука его слегка дрогнула. Грянул выстрел; Всеславу показалось, что граф Левашёв чуть пошатнулся — однако он остался на ногах.

Зато вскрикнул доктор Рихтер. Он подскочил к Владимиру.

— Вы ранены! Друг мой, вы же ранены, вам нужно…

Однако Левашёв решительно отстранил добрейшего доктора и усмехнулся, глядя прямо в глаза порядком растерянного противника.

— Я готов продолжать, господа.

— Вы уверены, господин граф? — спросил у него чужой секундант.

Левашёв кивнул. С этого момента Всеславу казалось, что он видит перед собой хищника, стремящегося убивать — и не ради защиты, а чтобы удовлетворить жажду крови, утвердить себя среди соперников, внушить страх. И это не было припадком гнева, наоборт: Левашёв оставался подчёркнуто собран и спокоен. Он точно слился в единое существо с пистолетом, который держал в недрогнувшей руке.

Не успел дымок от выстрела рассеяться во влажном воздухе, как Шаинский сперва упал на колени, затем рухнул на бок, тяжело опираясь на руку. Его рубашка и сюртук были влажными от крови; алые струйки сбегали на грязно-серый снег, придавая ему отвратительный бурый оттенок.

Левашёв же заметно побледнел; он стоял неподвижно и наблюдал за поверженным противником с видом холодного удовлетворения. Доктор Рихтер подскочил к нему и стал что-то спрашивать; Владимир же отрицательно покачал головой. Тогда Рихтер направился к раненому, кликнув собственного лакея — тот поскорее подал доктору сумку с медицинскими принадлежностями.

Рана Шаинского оказалась тяжёлой — пуля осталась в груди, войдя лишь чуть-чуть пониже сердца, и больному требовалась срочная помощь. С помощью слуги доктор сделал перевязку; далее Шаинского со всеми предосторожностями понесли в карету.

— Что же, — произнёс секундант графа Шувалова, — если вы, господа, всё-таки не желаете примирения, нам остаётся только продолжать. Уже совсем рассвело; полагаю, стоит скорее покончить с этим делом.

Левашёв утвердительно кивнул. Рихтер же подошёл к графу Шувалову и заговорил умоляюще:

— Андрей Петрович, да ведь граф Левашёв ранен! Молю вас, откажитесь от дальнейшего поединка! Каковы бы не были причины, дуэль надо отложить до тех пор, пока он поправится…

— Я готов и совсем отказаться от дуэли, — поспешно кивнул Шувалов; да и остальным было видно, что ему и вправду страшно не хочется продолжать. Он избегал смотреть в сторону кровавого пятна на снегу и старался не встречаться взглядом с неподвижным, безмолвным Левашёвым. — Если мой противник даст слово, что больше не станет… Я не имею права разглашать причины дуэли, но верю его благородному имени. Пусть граф Левашёв поклянётся в присутствии этих господ…

— Нет. Господа, прошу вас, пишите нумера.

Больше Левашёв не прибавил ничего. Полоцкий наблюдал за ним всё это время и мог бы поклясться, что графу нелегко стоять прямо; приглядевшись, можно было заметить, что он смертельно побледнел. Несомненно, Левашёв желал довести дело до конца. И если бы князь Полоцкий не знал некоторых подробностей о его жизни и характере, в эту минуту он почувствовал бы к нему уважение.

Судя по отчаянным взглядам доктора Рихтера, которые тот кидал то на Левашёва, то на его противника, доктор был уверен, что поединок может закончиться не в пользу Владимира. И Всеслав ещё раз задумался, что это будет значить для Анны, когда она найдётся. Ведь тогда она окажется свободна от этого человека, да и с сестрицей ей станет нечего делить…

— Первый нумер — ваш, господин Левашёв! — возгласил секундант графа Шувалова. Тот не ответил ни слова, лишь взял поданный ему пистолет и направился к тому месту, откуда предстояло выстрелить. Шувалов, уже не скрывая ужаса, следил за противником, точно тигром, вырвавшимся из клетки; казалось, ещё чуть-чуть, и граф бросится наутёк.

Левашёв остановился, где было велено. Солнце уже снова надёжно скрыли тучи, даже беспокойные порывы ветра улеглись. Он вытянул руку с пистолетом и стал целиться. Но то ли от слабости, то ли по иной причине рука его была нетверда и поднималась всё выше. Сначала он целил в грудь графа Шувалова, потом в голову… Сейчас уже было видно, что Левашёв выстрелит в воздух. Шувалов стоял, оторопело приоткрыв рот; его водянистые глаза размерами напоминали блюдца.

Вдруг дуло пистолета Левашёва перестало двигаться туда-сюда. Теперь он держал руку твёрдо и так высоко, чтобы точно выстрелить в воздух, далеко поверх головы графа Шувалова. Левашёв на миг поймал непонимающий, полный ужаса взгляд противника и спустил курок.

Грянул выстрел, от которого испуганно взметнулись успокоившиеся было вороны и галки, а несчастный Шувалов схватился за виски и зажмурился.

Левашёв пошатнулся, выронил пистолет и ничком рухнул в снег. К нему уже спешил, всплёскивая руками, доктор Рихтер.

— Ну, можно ли так, а? Владимир Андреевич! Ох, и норов же у вас, молодых!

Впрочем, Владимир был в сознании; оказалось, пуля Шаинского раздробила ему ключицу. Когда доктор разрезал на нём окровавленную рубашку, он покачал головой и сообщил, что графу Левашёву немедленно нужна помощь.

— Полагаю, на сегодня дуэль кончена, — облегчённо вздыхая, проговорил секундант графа Шувалова. — Граф Левашёв проявил не только мужество, но великодушие и, так сказать, нежелание умножать кровопролитие… Вы согласны? — обратился он к Шувалову.

Тот поспешно закивал; графа сотрясала мелкая дрожь, и в эту минуту он, казалось, был уже готов на всё, что угодно, лишь бы прекратить дуэль.

— Д-да, — выговорил он. — Граф Левашёв непременно должен сначала поправиться, а потом, если ему желательно будет потребовать…

Но всем стало ясно, что продолжения этой дуэли не будет ни в каком виде.

***

Март в Петербурге вступил в свои права, уже отгремела Масленица. А вот весеннего солнца всё никак было не дождаться; в городе стояло самое неприятное промозгло-слякотное межсезонье: не зима, не лето, не весна, а так… Будто вечно застыла в воздухе холодная влажность, заставляющая одежду и обувь мгновенно промокать, чуть только её обладатель оказывался на улице. Ледяные дожди сменялись мокрым снегом, и обратно. Тепла