Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

тесно. Это оказалась узкая, точно кегельбан, комната с зарешеченным окошком и грязными стенами. Всю её обстановку составляли пыльный, исцарапанный столик на котором стояла грубая деревянная кружка с водой, ведро под стенным умывальником да жёсткая койка. Невыносимая духота, сумрак и тишина давили грудь… Анна, отвлёкшись было в общей камере на новую обстановку, непривычное общение и поддержку Клаши, сейчас вновь почувствовала мертвенную тяжесть на сердце и обострившееся ощущение одиночества.

Что же с ней будет? Её отпустят?! Или — суд? Тюрьма? Что там полагается за попытку убийства? Анна понятия не имела, какое наказание ей грозит; её обуял тошнотворный приступ ужаса и отвращения. Верно, сначала станут допрашивать — грубо, оскорбительно, как уличную девку, да ещё и убийцу! Придётся что-то говорить… А что именно сказать, чтобы не навредить себе?!

Анна не могла больше сидеть в неподвижности — она вскочила с убогой деревянной кровати и принялась мерять шагами крошечное пространство секретной. Оцепенение прошло, теперь её затрясло от страха. Вспомнились сегодняшние события — так, точно они произошли давным-давно. Поездка с Теодором в ресторан… Его оскорбительное предложение… Его отвратительные объятия. Фруктовый нож с костяной ручкой. Боже, а если Теодор умер?! Тогда она превратилась уже в настоящую убийцу! Её поведут… вероятно в кандалах… Анна попыталась вспомнить, куда там отправляют виновных в умышленном убийстве, но ничего определённого на ум так и не пришло. Разве, будучи дочерью купца Калитина, а затем — супругой графа Левашёва, она интересовалась подобными вещами?! Нет, никогда даже не думала об этом!

От этих мыслей стало трудно дышать — и одновременно с наступлением вечера в секретной сделалось темно и холодно. Анна сидела, стуча зубами, на грубом соломенном мешке, что заменял тюфяк. Неужели ей придётся здесь спать? Да ведь она сойдёт с ума от ужаса!

Душераздирающе заскрежетал замок — пленница едва не подпрыгнула со страху. Это за ней! Сейчас её заведут, на ночь глядя, в какой-нибудь страшный подвал, а там будут допрашивать… Но за дверью оказался всего лишь знакомый ей солдат. Он внёс нещадно коптивший ночник, ссыпал в печурку тлеющие угли, подложил туда пару полешек.

Огонёк осветил его туповатое, но добродушное лицо.

— Эй, барынька, смотри-ка, чё принёс тебе! На тебя ужина сегодня не досталось, потому — ни привезли. А вот Клашенька тебе передала. — Он вынул из кармана порядочный кусок хлеба, тряпицу с солью, варёную картофелину. — Чай, оголодала?

Анна, дрожа, непонимающе смотрела на него. Как можно проголодаться в такой обстановке?

— А… А… Скажите, меня выпустят? Скажите, Бога ради! Отпустят или нет?!

— Ну, ну! — недовольно пробормотал он. — Я откудова знаю? Наше дело — следить за вами туточки, а насчёт выпускать — это нам не положено.

Анна вскочила с кровати — ноги у неё подкашивались — и рухнула перед тюремщиком на грязный пол.

— Вы же можете сказать им?.. Я не виновна! Я не хотела! Скажите, что я не убийца! Скажите им, что меня надо отпустить! Меня тоже… Тоже убивали… Я… Никогда…

Солдат цокнул языком, поднял рыдающую пленницу и, усадив на кровать, подал ей кружку с водой. Анна была не в состоянии сделать глоток: зубы так и стучали.

— Ишь, раскричалась! Не дай Бог, услышат — ещё и мне влетит, что тут с тобой вожжаюсь! На-ка вот, водички попей да поешь себе с Богом! И чтоб не шуметь больше. Ясно? Ишь ты, характерная какая барыня мне попалась…

Он запер дверь и удалился, ворча.

***

Угольки в печи тлели. Анна по-прежнему дрожала, но постепенно в секретной становилось теплее. Хлеб и картошка оставались на столе: она не могла помыслить о еде. Анна подошла к печке, обернула руку платком и достала уголь; пока он остывал, она оглядывала своё убогое обиталище. Вот эта стенка, пожалуй, подойдёт… Надо сделать что-то, чтобы не остаться на ночь в полном одиночестве, иначе она сойдёт с ума!

Кошка, нарисованная углём на грязной стенке, получилась чёрной, как ночь, маленькой и юркой — но с острыми коготками, живыми, блестящими глазами и розовым носиком. Она тенью соскользнула со стены, огляделась, недовольно потянула воздух и обернулась к своей создательнице.

— Да ведь тебя тут и покормить нечем, — пробормотала Анна. — Как же это я не подумала! А впрочем…

Она быстро нарисовала небольшую рыбёшку — та ожила, затрепыхалась — и мгновенно очутилась в кошачьих зубах. Пока новая подружка утоляла голод, Анна попыталась как-то устроиться на ночь. Отвратительный мешок с соломой она накрыла собственной пелериной и улеглась, накрывшись тёплым платком. Ночник мигал и коптил, в окно равнодушно барабанил холодный дождь, мешавшийся с мокрым снегом. Какая же тоска! И как невыносимо в этом убогом месте! Прошлая жизнь в доме Владимира Левашёва отсюда казалась каким-то сказочным сном.

«Если бы князь Полоцкий узнал! Он бы пришёл… Спас меня…» — сквозь навалившееся тяжёлое забытье думала Анна.

Кошка осторожно запрыгнула на кровать и устроилась рядом на тощей подушке. Она громко урчала — и вскоре этот мелодичный звук заглушил назойливый дождь и тоскливое завывание ветра.

Глава 12

Анна проснулась от того, что стукнула зарешеченная форточка на двери: это солдат-надзиратель обязан был проверять, чем занимается арестантка. Не сразу осознав, где находится, она машинально натянула на себя одеяло — но тут же заметила, что это не одеяло, а платок. Всё тело затекло от лежания на проклятом мешке с сеном, который, к тому же, кишел насекомыми.

Слёзы выступили на её глазах. Это пробуждение, вероятно, было самым ужасным в её жизни. Анна прижала к себе кошку и уткнулась лицом в её мягкую шерсть. Чтобы хоть немного развлечься, она решила выдумать ей имя.

— Я бы назвала тебя Алтын, да не хочу — это имя маменьке моей счастья не принесло. Ну а всё-таки красиво, да и не годится нарисованной кошке зваться Муркой или Васькой… Будешь ты у меня Алькой — вроде как Алтын, а вроде и нет. Ну что, нравится? — спросила она.

Ответом было заливистое урчание зверька. Кошка Алька вскочила, изящно потянулась и понюхала воздух. Затем она вспрыгнула на стол и начала лакать воду из деревянной кружки.

— Хочешь, снова рыбу тебе нарисую? Ведь другого-то здесь не достанешь? — беседовала с ней Анна. — Не станешь же ты картошку есть?

Нарисовать рыбёшку она успела — а вот доесть её спокойно у кошки не получилось: дверь по-вчерашнему заскрежетала и отворилась. Вошёл знакомый ей дежурный, только сегодня он глядел сухо и строго.

— Калинкина — на допрос вызывают! — отчеканил он,