Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

Ты красива, образована, знаешь французский, рисуешь, играешь на фортепиано! Я тебя и лелеять буду, и покажу-то только самым лучшим, самым щедрым гостям! Ты в залу общую не станешь приходить, а будешь у меня как цветок заповедный! Да они обожать тебя начнут, друг у друга оспаривать, на дуэлях биться! Такая роскошная, таинственная, глаз не оторвать!..

— Перестаньте, Аграфена Павловна, вы прекрасно знаете, что ничего этого не будет. Я не гожусь для такого дела…

Анне вдруг пришла в голову некая мысль.

— А ваши девушки, ну те, в пансионе — неужели ни одна из них не говорит по-французски, не играет на пианино? Коли вам так надо, я могла бы их обучить! Вы ведь желаете своему, э-э-э, заведению лоск и утончённость придать? Так я помогу — и даже с радостью! А вот на другое пойти вы меня ни за что не заставите!

Лялина недоверчиво посмотрела на Анну, подошла к пыльному зеркалу, что висело на стене и в задумчивости начала поправлять свои пепельные локоны.

***

Так и вышло, что уже через несколько дней Лялина всё-таки взяла Анну с собою в «пансион» — вернее, то оказалось обычное увеселительное заведение средней руки. От всех прочих оно отличалось лишь тем, что девицы были, в основном, молодые, весёлые и привлекали кавалеров не столько красотой, сколько свежестью и естественностью обращения. Аграфена Павловна же мечтала придать им некий блеск и утончённость — и Анна должна была стать в её пансионе первой обитательницей, которая помимо молодости и красоты обладала бы ещё образованием и воспитанием.

Лялиной хотелось создать у себя некий «салон», где царили бы шикарные куртизанки, к ногам которых станут падать кавалеры из высшего общества. Пока же население будущего салона состояло из бывшей прислуги, деревенских девок, явившихся в столицу на заработки, сирот из нищих семей, проданных родственниками за копейки — лишь бы избавиться от лишнего рта. Не брезговала Аграфена Павловна и «уличными» — теми, что помоложе да помиловиднее. Вербовать к себе в работницы кого-то рангом выше у неё покуда не получалось.

Анна могла бы стать подлинной звездой заведения. Но практический опыт госпожи Лялиной подсказал ей, что, как видно, ничего из этой затеи не выйдет. Анна оказалась на редкость упряма. Лялина понимала, что несмотря на свою мягкость и воспитанность, она скорее сделает тоже самое, что и с бароном фон Ферзеном — но не пойдёт к новому покровителю. А это означало, что она, Аграфена Павловна, вновь окажется в убытке; ещё и в полиции её, не дай Бог, приметят.

***

«Пансион» госпожи Лялиной располагался на набережной Фонтанки, в одной из больших квартир в бельэтаже. Именовалось сие заведение «танцевальным салоном» под названием «Прекрасная Шарлотта».

Там и вправду была вместительная бальная зала с натёртым до блеска паркетом, множеством зеркал, большими окнами и кабинетным роялем. Имелась ещё комната для отдыха со множеством кресел, столиков и стульев — там подавали различные напитки, сладости, фрукты и даже лёгкую закуску, — и отдельный небольшой кабинет для дружеских компаний. А вот дальше по коридору шли «личные покои» девиц. Всё это были маленькие комнатки, обстановка в которых почти не различалась: широкая кровать, небольшой комод, туалетный столик, ширма. Стены украшали сомнительной ценности картины и литографии фривольного содержания, а окна закрывали от любопытных глаз плотные тёмные шторы.

Аграфена Павловна решила отвести туда Анну после долгих перепалок: та вообще не собиралась даже переступать порог сего заведения. Но тут Лялина стояла на своём: Анна должна была посмотреть девиц, поговорить с ними и определить, какая будет наиболее способной ученицей, ибо у самой хозяйки вникать ещё и в это дело не было ни времени, ни желания.

В «Прекрасной Шарлотте» к ним тут же подскочила экономка — смазливая, бойкая девушка с копной курчавых, чёрных волос, чёрными же глазами и грудным голосом. Звалась она Дитой и, скорее всего, имела цыганское происхождение. Она отлично плясала и обучила девиц танцевать, да и вне танцев двигаться грациозно и свободно; вот только французский язык и манеры Дита, увы, привить бы им не смогла.

Лялина приказала Дите тотчас собрать девушек в зале, дабы Анна могла посмотреть на каждую. Анна же ужасно конфузилась и не понимала: зачем нужен какой-то смотр, если Лялина или Дита могли сами отобрать, которую из девушек учить? Девицы выстроились перед ними в ряд, точно солдаты на плацу; графиня Левашёва от смущения едва могла оторвать взор от пола, чтобы взглянуть на будущих подопечных.

Всего девиц было девятеро. Лялина подтолкнула Анну, прошипев ей: «Ну! Не стойте же без дела!», а сама тотчас занялась вместе с Дитой приходно-расходными записями и подсчётом выручки за прошедшие сутки.

Нечего делать: Анне пришлось приступить к взятым на себя обязательствам. Первая в ряду девушка оказалась вполне хорошенькой и даже почти красавицей: она ловко сделала реверанс, и Анна воодушевилась было. Увы — у девицы оказался настолько грубый, хриплый и прокуренный голос, что заниматься с нею французским языком и пением никак бы не вышло.

Вторая, высокая и стройная, держалась послушно, скромно, будто всамделишная пансионерка. Но даже выговорить простейшую французскую фразу: «Je m’appelle Jenny» («Меня зовут Дженни») она затруднялась, хотя и очень старалась угодить Анне.

Третью графиня Левашёва отмела почти сразу, так как та оказалась в высшей степени непочтительной особой, наговорила дерзостей и наотрез отказалась повторять что-либо за Анной. Четвёртая не годилась внешне: она попала в Петербург из деревни недавно, не умела носить ни приличного платья, ни корсета: утончённая куртизанка из неё была бы как из кухарки герцогиня…

Анна уж было отчаялась; она испугалась, что всё это без толку! А ведь её единственный шанс на свободу — это если бы она сделала хоть из одной девушки подобие того, что нужно Лялиной. Вдруг за спиной прозвучал звонкий перестук каблуков и смутно-знакомый голос воскликнул: «Прошу прощения, сударыни!»

Анна обернулась. Перед нею стояла та самая белолицая Клаша-модистка, что так поддержала её в тяжёлые минуты появления в камере, а потом озаботилась накормить и велела влюблённому в неё солдату быть с Анной помягче.

Клаша в этот раз была без платка; оказалось, волосы у неё огненно-рыжие, уложенные на затылке тяжёлым узлом. Она слегка замялась, присела перед Анной и заученно улыбнулась. Впрочем, та была слишком взволнована встречей.

— Кланя, неужели вы?! Ах, я так рада, что вас выпустили!

Клаша в ответ улыбнулась уже искренне.

— И я рада — только сперва не знала, признавать тебя, аль нет! А то всякое бывает: