Благословенный. Книга 7 - Виктор Коллингвуд

— О чем ты?

Домбровский вплотную подошел к Костюшко и проникновенно взглянул ему в глаза.

— Если мы теперь устроим восстание, подобное тому, что сделано было в 94-м, и ударим в тыл русским армиям — нас ждет несомненный успех! Французы с Запада, а мы с Востока — это прекрасная комбинация, которая поставит императора Александра в безвыходное положение!

— Вообще-то, Генрих, мы и сами находимся в точно такой же позиции — резонно заметил Костюшко. — Россия с Востока, Северо-Германский союз — с Запада. Даже после поражения они никуда не денутся. И однажды, когда французам будет уже не до нас, последует новый раздел Польши — без предупреждения, без объявления войны… Опираться в своих расчётах на Францию — это наша национальная утопия, притом утопия довольно опасная. Россия никуда и никогда не денется — она всегда будет нависать над нами, и если наши отношения не будут хотя бы нейтральными — мы никогда не сможем чувствовать себя в безопасности. Россия есть Россия, даже в самом плохом состоянии она будет много сильнее нас. Чтобы выжить, нам придется всячески заискивать перед нашими западными друзьями, обещать им всяческие преференции и награды. Но беда в том, что Россия всегда сможет пообещать им больше нашего… Нет, Генрих, как бы заманчив не был твой план, в долгосрочной перспективе он неминуемо влечет нас к катастрофе.

К тому же я верю императору Александру. Он искренне желает устроить мир в Европе на самых твёрдых основаниях. Его план, оглашенный в Швейцарии в прошлом году, дарует надежду на справедливое и спокойное будущее без войн и насилий, и если мы оттолкнём его нашим предательством, то нам в этом будущем уже не найдётся места.

— Как будет угодно, пан президент — холодно заявил Генрих Домбровский и покинул кабинет Костюшко.

Через несколько дней жителей Варшавы разбудили ружейные выстрелы. Вскоре стало известно, что генерал Домбровский с рядом воинских частей, всего числом в 10 000 сабель и штыков, пользуясь отсутствием президента Костюшко, поднял мятеж против законной власти. Центр заговора находился в расквартированном в Варшаве Мазовецком полку, входящем в возглавляемую Домбровским пехотную бригаду. Президент Костюшко пришлось бежать из города под защиту верных ему частей.

Несколько дней мятежники были хозяевами Варшавы. Но на исходе первой недели восстания с запада, от Торуня, подошла оставшаяся верной Костюшко бригада Понятовского. Вскоре выяснилось, что два других пехотных формирования — бригады Чарторыйского и Огиньского — также остались верны правительству. Однако в кавалерийской бригаде произошел раскол: четыре уланских полка покинули свои квартиры и присоединились к восставшим.

Узнав о восстании, Костюшко спешно возвратился в Польшу, везде рассылая свои воззвания. Домбровский, видя, что соотношение сил складывается не в его пользу, покинул Варшаву и, перейдя границу, укрылся на австрийской части польских земель.

Два дня Домбровский в нерешительности стоял лагерем на Висле, а затем прямо по австрийским владениям двинулся на соединение с французскими войсками.

* * *

Известие о мятеже в польской армии дошло до меня почти одновременно с новостями из Тюрингского леса, где на узких горных дорогах уже начались бои, и крайне встревожило наш Главный штаб. Мало того, что эти силы (примерно 8–9 тысяч штыков и три с половиной тысячи сабель) могли серьезно усилить армию Моро — так еще они могли бы, при благоприятных условиях, зайти в тыл 1-й армии Кутузова!

Немедленно устроили совещание — что делать с мятежными поляками Домбровского. Первое, что приходило на ум — договориться с австрийцами, чтобы они сами уничтожили вторгшиеся на их территорию иностранные войска. И я немедленно вызывал их посланника — графа Штадиона.

Мой старый знакомый граф Кобенцль в это время был назначен императором Францем канцлером Австрийской империи; послом Венского двора в Петербурге являлся некий Карл Иозеф Штадион, граф фон Вартхаузен.Мы с ним увиделись в первый раз: он приехал в Эрфурт сразу, как только в Петербурге распространилась весть, что я намерен задержаться в Германии.

Как только этот тип, льстиво улыбаясь, появился на пороге моего кабинета, я понял — этот будет изворачиваться, лгать и юлить, делая это с истинно австрийским искусством. Тем не менее, попытаться договориться стоило. Всё-таки, Австрийская империя — это не кот начхал.

— Господин Штадион, рад видеть вас, хотя повод нашей встречи вызывает тревогу. Вы, должно быть, извещены, что польские войска под началом некоего Домбровского, поднявшие мятеж и объявившие себя союзниками Франции, вторглись на вашу территорию и движутся теперь на соединение с французами. Уверен, ваша армия уничтожит этих инсургентов — но не пора ли вам достояно ответить на это оскорбление, объявив Франции войну?

— Увы, Ваше Величество, — нижайше кланяясь всей совей долговязой фигурой, проговорил Штадион — но эта возможность, вероятнее всего, упущена. Мир с Франциею заключён; и пусть мой государь крайне недоволен его итогами, но вряд ли он так скоро пойдёт на нарушение его условий!

Как я заметил, австрийский посланник, отвечая мне, придерживался старого екатерининского этикета: он склонял голову и опускал взгляд, когда я говори что-то ему, так, будто он был моим подчинённым. Мне всегда это страшно не нравилось: такое поведение послов выглядело очень лицемерно и льстиво.

— Прошу вас, сударь, не прячьте лицо, когда мы с вами разговариваем! При нашем дворе принят иной этикет: не стоит изображать себя Персеем, не смеющим взглянуть в лицо Медузе!

Карл Иозеф, не без труда переборов себя, поднял на меня свой взгляд, и уже не опускал его.

— Вы говорите мне, что момент упущен. Но мне достоверно известно, что ваши армии почти восстановились после прошлогодних поражений. Конечно, французы — сильный противник, но ведь австрийские войска обладают немалым опытом войны с ними. Приняв участие в войне, вы можете вернуть себе Италию! Разве оно не стоит того?

Штадион с деланной грустью развёл руками.

— Император Франц крайне разочарован позицией, занятой Вашим Величеством по вопросу о легитимности Священной Римской Империи! По сути вещей, Ваше Величество, выдвинув инициативу со сбором общегерманского Конгресса, лишили моего государя имперской короны!

— Ну так провозгласите Австрийскую империю, — очень недипломатично ответил я. Зачем вам держаться за этот давно истлевший политический труп? Неужели вы думаете извлечь их этой формальности хоть какую –то пользу? Напрасные надежды; закопайте уже мертвеца и смотрите в будущее! Задайтесь вопросом: кем вы, австрияки, видите себя в семье германских народов? Антикварами? Хранителями седой старины? Сие,