Общественное движение в России в 60 – 70-е годы XIX века - Шнеер Менделевич Левин

не любят останавливаться на слове и услаждаться его звуком, исчезающим в пространстве. Слово их никогда не праздно; оно говорится ими, как призыв к делу, как условие предстоящей деятельности». Отметив, что сотни тысяч людей в пять-шесть месяцев без предварительных воззваний в разных концах России отказались от водки, Добролюбов писал: «Эти же сотни тысяч откажутся от мяса, от пирога, от теплого угла, от единственного армячишка, от последнего гроша, если того потребует доброе дело, сознание в необходимости которого созревает[363] в их душах»[364]. В этом Добролюбов видел величие народной массы, недоступное привилегированному обществу, все претензии которого на нововведения и реформы представлялись ему жалкими, мизерными, почти непристойными «в сравнении с тем, что совершает сам народ и что можно назвать действительно народным делом»[365].

Добролюбов был врагом не только крепостнического гнета, но и капиталистической эксплуатации. Признавая безусловное превосходство общественно-политического устройства западных стран по сравнению с современной ему самодержавно-крепостнической Россией, признавая, что «нам еще нужно пройти большое пространство, чтобы стать на то место, на котором стоит теперь европейская жизнь»[366], Добролюбов тем не менее был далек от какой-либо идеализации буржуазных порядков. Он указывал, что «рабочий народ» в тех или иных странах Запада находится под двойным гнетом: остатков старого феодализма и «мещанского сословия» (т.е. буржуазии), «захватившего в свои руки всю промышленную область»[367]. Отмечая тенденцию к сближению между «просвещенным капиталом» и представителями прежних господствующих социальных сил против общего их врага – трудящихся, пролетариев, Добролюбов ясно видел зреющий в массах протест, обострение противоречий в буржуазном обществе. «И теперь, – писал он, – в рабочих накипает новое неудовольствие, глухо готовится новая борьба». При этом, указывал Добролюбов, «пролетарий понимает свое положение гораздо лучше, нежели многие прекраснодушные ученые, надеющиеся на великодушие старших братьев в отношении к меньшим»[368].

Неверие в благие намерения правящих классов и ориентация на народные массы, на их самостоятельное историческое действие, на массовые революционные движения были характерны для всего мировоззрения Добролюбова.

В.И. Ленин, многократно возвращавшийся в своих трудах к противопоставлению демократов и либералов в истории русского общества, всегда подчеркивал, что «либерал боится движения масс, тормозит его и сознательно защищает известные, притом главнейшие, учреждения средневековья ради того, чтобы иметь опору против массы…»[369] В противоположность либералу «демократ, – говорил В.И. Ленин, – верит в массу, в действие масс, в законность настроений, в целесообразность методов борьбы массы». Он стремится «развязаться со всем средневековьем», он «отстаивает уничтожение всех средневековых привилегий без всякого исключения». «Демократ, – указывал Ленин, – представляет массу населения»[370].

Добролюбов и являлся одним из величайших деятелей русской демократии, представлявшей «массу населения» – крестьянскую массу, верившей в массу, готовой всеми силами помогать ее борьбе против всего средневековья, всех средневековых привилегий, т.е. против самодержавия и крепостничества, против помещиков и помещичьего землевладения. Вот почему Ленин с глубоким негодованием писал о ликвидаторских литераторах «с их новым „пересмотром“ идей Добролюбова задом наперед, от демократизма к либерализму…»[371]

«…Писатель, страстно ненавидевший произвол и страстно ждавший народного восстания против „внутренних турок“ – против самодержавного правительства», – так характеризовал Добролюбова В.И. Ленин и отмечал, что Добролюбов дорог «всей образованной и мыслящей России»[372].

Добролюбова и Чернышевского очень высоко ценили основоположники научного коммунизма Маркс и Энгельс. Хорошо известна характеристика Марксом Чернышевского (в послесловии ко второму изданию «Капитала») как великого русского ученого и критика. Маркс же писал, что ставит Добролюбова как писателя наравне с Лессингом и Дидро[373]. Энгельс назвал Чернышевского и Добролюбова двумя «социалистическими Лессингами»[374], подчеркивая этим соединение в их лице замечательных просветителей и социалистов.

Для России эпохи падения крепостного права, России, переходившей от крепостничества к капитализму, возможны были два пути. Ленин в свое время условно определял их как «прусский» и «американский» пути развития капитализма. Первый был связан с максимальным сохранением «помещичьих хозяйств, помещичьих доходов, помещичьих (кабальных) приемов эксплуатации». Второй путь обеспечил бы «в наибольших, возможных вообще при данном уровне культуры, размерах благосостояние крестьянства, уничтожение помещичьих латифундий, уничтожение всех крепостнических и кабальных приемов эксплуатации, расширение свободного крестьянского землевладения»[375]. Первый путь был путем сделки буржуазных, либеральных элементов страны с крепостническими, путем соглашения с царской монархией, подавления крестьянской революции, сохранения политической власти в руках помещичьего класса. Второй путь был путем открытой борьбы против царизма, свержения царизма, революционной ликвидации крепостничества и установления демократических порядков в стране. Чернышевский и Добролюбов были борцами за этот второй путь общественного развития в России, между тем как либералы отстаивали первый из указанных путей. Понятно, что либералы тогда проявляли к деятельности группы Чернышевского и Добролюбова не меньшую враждебность, чем Чернышевский и Добролюбов к либералам. Даже лучшим из либералов, таким, как Тургенев, положительно претил, как указывает В.И. Ленин, «мужицкий демократизм Добролюбова и Чернышевского»[376]. «…Кто пожелает вспомнить давнюю историю русского либерализма, тот уже в отношении либерала Кавелина к демократу Чернышевскому увидит точнейший прообраз отношения кадетской партии либеральных буржуа к русскому демократическому движению масс», – писал В.И. Ленин в другом месте[377].

Смело проводимая Чернышевским и Добролюбовым линия «разоблачений измен либерализма» одно время смущала даже Герцена. Проявлением непонимания важности и необходимости этой линии, особенно в тех формах и с той непреклонной решительностью и последовательностью, с какими она проводилась руководителями «Современника», явились две известные статьи Герцена в «Колоколе»: «Very dangerous!!!» («Весьма опасно!», 1859 г.) и «Лишние люди и желчевики» (1860)[378]. Герцен защищал от нападок Чернышевского и в особенности Добролюбова так называемых лишних людей – тип, столь характерный для части дворянской интеллигенции николаевской эпохи, – и обрушивался на выступления «Современника» против робкой и куцой «обличительной» литературы. При этом Герцен высказал (в первой статье) сомнение относительно мотивов, которыми руководствовались в своих нападках на дворянскую интеллигенцию и либеральную литературу Чернышевский и Добролюбов. Это было тяжелой ошибкой «Колокола».

Надо заметить, что в выступлениях Добролюбова вовсе не было огульного охаивания всего предшествующего поколения. Наоборот Добролюбов отмечал исключительно положительную роль и выдающиеся общественные заслуги таких деятелей эпохи 40-х годов, как Герцен и Огарев. Имея в виду именно Герцена и Огарева, Добролюбов писал: «Эти люди почерпнули жизненный опыт в своей непрерывной борьбе и умели его переработать силою своей мысли; поэтому они всегда стояли в уровень с событиями, и как