Кровавая заутреня - Нина Алексеевна Левина

он предпочёл помалкивать. Пани Ивона, как и многие горожанки, не желала тоже оставаться в стороне. Предместье за Вислой её не влекло, и в прямую схватку корчмарка вступать не собиралась, но твёрдо решила раздобыть себе ружьё и стрелять со второго этажа по пытающимся убежать врагам Польши. Даже лавочник пан Лех, несмотря на пожилой возраст, готовился к участию в восстании. За его кропотливый труд по составлению списков, Килинский пообещал отдать имущество какого-нибудь знатного шляхтича-конфедерата в центре Варшавы, поэтому пан Лех прикидывал, в чей из домов ему лучше заглянуть с отрядом отборных головорезов. Он уже успел сговориться с несколькими заранее. Ночь подходила к завершению, все собрались и ждали, когда будет устранено главное препятствие — вооружённые караулы.

В четыре часа утра к русскому пикету, в предрассветной густой темноте стоявшему между казармами и Саксонским садом, подъехал отряд конной королевской гвардии под командованием Марека Тарживецкого. Услышав грозный оклик, он и ещё двое гвардейцев спешились и подошли к русским солдатам. Те узнали поляков, расслабились и опустили ружья.

— А не будет ли у вас огонька трубку раскурить? — осведомился Марек.

— На посту не курим да и нельзя тут, — буркнул хмурый караульный и кивнул, указывая на стоящие рядом две пушки. — Порох, сами должны понимать…

— Понимаем, понимаем, — проговорил Тарживецкий.

Сопровождавшие его гвардейцы с одобрительными кивками подошли к пушкам, заглянули в жерла, похлопали по стволам. При этом оказались совсем рядом с другими караульными.

— Нельзя, значит, нельзя. Доброй ночи.

Марек повернулся, словно собираясь уходить, а потом вдруг резко развернулся и всадил говорившему с ним караульному в живот нож, предусмотрительно спрятанный под накидкой. Караульный не успел даже вскрикнуть, он тихо охнул и сложился пополам. Двое других на мгновение замерли, уставившись на него. Одному тут же всадили нож в шею, а второй успел увернуться. Нож вместо шеи вонзился в предплечье. Караульный закричал, выронил ружьё и побежал прочь. Если бы пикеты были усилены и расставлены чаще, крик в ночи непременно кто-нибудь бы услышал и забил тревогу. А так бедный малый не успел пробежать и десяти метров, как его настигли всадники и прикончили двумя ударами сабель. С этим пикетом было покончено. Тарживецкий отправил двух человек в гвардейские казармы с сообщением о выступлении, а остальным велел подрубить пушкам колёса.

Вскоре прибыли четыре конных эскадрона — два должны были взять под свой контроль арсенал, а другие два — пороховой склад. Отряд Тарживецкого присоединился к тем, кто направился к арсеналу. Караул, выставленный вокруг арсенала, не смог противостоять многочисленному противнику и был быстро уничтожен. Несколько одиночных выстрелов, прозвучавших от оборонявшихся, послужили сигналом к притаившимся неподалёку полякам. Они хлынули к захваченному арсеналу, и началась массовая раздача оружия. Ружья, пистолеты, патроны, сабли, палаши — разбиралось всё. Килинский вооружился парой пистолетов, а к поясу прицепил короткую саблю. Радзимиш с Чеславом тоже предпочли пистолеты, но для пани Ивоны захватили ружьё. Корчмарка ждала их неподалёку от арсенала и, довольная приобретением, отправилась домой занимать позицию. Вооружённые мятежники собирались в отряды и под командованием назначенных Килинским людей тихо растекались по серым предрассветным улицам, занимая определённые районы и прячась в домах и дворах лояльных к заговорщикам горожан. Те, узнав об обещанной Килинским раздаче имущества врагов, спешно собирались присоединиться к восстанию и вооружались ножами, топорами, вилами и тяжёлыми поленьями. В общем всем, что могло убить или покалечить. Радзимиш со своим отрядом и ещё несколько под предводительством других быстро пересекли мост через Вислу и рассредоточились по Праге, взяв в окружение дома, где по их сведениям проживали семьи русских. Всего несколько домов отделяло Чеслава от жилища семьи Кайсаровых, и он в нетерпении переминался, спрятавшись во дворе одного из мятежников.

Пока никто не начинал. Ждали сигнала к восстанию — звона костёльных колоколов.

Тем временем солдаты и офицеры русской армии ни о чём не подозревали. Некоторые продолжали спать, некоторые — уже поднялись и одевались к утренней службе. Третий батальон Киевского гренадерского полка в полном составе собрался на причастие в церкви, устроенной на плацу. Безоружные, с непокрытыми головами солдаты смиренно слушали Часы, предшествовавшие Божественной Литургии. Александр и Сергей Авиновы стояли в центре, зажатые со всех сторон плечами товарищей. В церковь набилось около пятисот человек. Лишь малая часть их исповедалась накануне вечером, поэтому гарнизонные священники решили для остальных провести общую исповедь, чтобы не затягивать службу на долгие часы. Церковь была забита полностью, даже в притворе толпились люди и в дверном проёме. Несмотря на начало апреля, из-за свечей и дыхания нескольких сотен мужчин внутри церкви стало душно и жарко. Четыре маленьких оконца, сквозь которые пробивался сумрачный утренний свет, не открывались, а дверь у правого клироса пришлось закрыть из-за сквозняка, гасящего свечи. Александр то и дело вытирал вспотевший лоб, тяготясь обстановкой и с усмешкой поглядывая на шепчущего молитвы младшего брата. Сергей с большей серьёзностью относился к церковным обрядам, переняв это у набожной матери, и к причастию готовился основательно, полночи читая каноны и правила, в отличие от крепко спавшего Александра. Но пост на Страстной неделе держали оба брата. Переминаясь и откровенно скучая, Александр мыслями перенёсся домой, где по четвергам перед Пасхой всегда дым стоял коромыслом от приготовлений к празднику. Закалывали свинью, наворачивали колбас, тушили в глиняных горшочках, закрытых сверху тестом, мясо с ароматными пряностями. Пекли большие, красивые куличи, и от запаха сладкой сдобы кружилась голова. Он вспомнил, как мальчишкой пробирался в кухню и отщипывал понемногу от сытного жирного теста, за что матушка его неоднократно наказывала как оскоромившегося, и заставляла каяться, стоя на коленях перед иконами. При мыслях о еде у старшего Авинова так заурчало в животе, что услышал брат. Сергей взглянул на Александра укоризненно, мол, потерпи чуток. Но Александр уже погрузился в мечты, как через три дня все грянут: «Христос Воскресе!», и можно будет снова налегать на мясо, яйца и сдобу. А там, глядишь, вернётся куда-то уехавший Алёшка (Тушнев, скрытный до ужаса, наверняка знает куда, но помалкивает, загадочно ухмыляясь), и можно будет закатить такую пирушку… Александр вздрогнул, очнувшись от грёз, сквозь монотонное пение священника донёсся звон одинокого колокола с улицы. К нему присоединились ещё несколько — костёлы созывали народ на заутреню…

Фёдор Тушнев с раннего утра был на ногах. Ему очень хотелось пойти в церковь на службу, но сегодня отделение Алексея должно было заступить на несение дежурства, и корнет хотел лично убедиться, что у них всё в порядке с