Нити Дочерей Ночи - Евгения Санакоева

За дверью снова воцарилась глухая тишина. Теона зажмурилась, ненавидя себя за слова, которые должна сказать, но стена пока доставала ей только до пояса и казалась недостаточно крепкой, поэтому она продолжила:

– Это ничего не значило, правда? Мы всегда знали, что любовь и страсть не для нас.

Она услышала его слабый вздох. Бон долго молчал, а потом ответил совершенно незнакомым ей голосом:

– Рад, что смог тебя отвлечь. Не зря пришел. Пока, Теона, буду ждать письма.

Теона… Он не называл ее так уже пару лет, с тех пор как она разрешила использовать придуманную им короткую версию ее имени. Значит, обман сработал. Стена снова была на месте и крепка, как никогда.

Ткачиха отклеила себя от двери и вернулась к станку. Монотонная работа – лучший способ отключиться от мыслей о том, кто кубарем спустился по ступеням крыльца, а потом спешно отвязывал Стоика от коновязи. О том, кто пустил лошадь галопом, невзирая на темноту. О том, кто не хотел верить, что все это был «всего лишь способ отвлечься». Но Теона приказала себе отпустить его. Она слишком сильно дорожила Боном, чтобы из-за нее он стал несчастным. Тем более после того, что́ год назад сказал ей его отец.

Теона подняла правую ремизку, пропустила челнок между натянутыми нитями и притянула волнистую нить бердом, затем переключила ремизки и повторила все действия в другом направлении. Снова и снова. Ткачество было для нее сродни заученному танцу – когда твое тело знает движения настолько хорошо, что ничто не сможет сбить с такта. Руки делали все сами, позволяя девушке уйти в транс и попытаться снова убедить себя, что последние три года ей привиделись.

* * *

Бон колотил по тренировочным тюфякам с соломой не помня себя. Костяшки пальцев уже начали саднить, но физическая боль не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось у него внутри. Окончательно обессиленный, принц сел на остывающие после солнечного дня камни и обхватил голову руками.

Что он наделал?! Когда он увидел ее нежную белую кожу с алеющим порезом, тормозной рычаг, который он взвел три года назад, резко сорвался. А что было бы, если бы он не остановился? Дурак! Какой же он дурак! Почему он позволил всему этому случиться, зная, что ничего не может ей предложить. Да и сможет ли когда-нибудь. А она… «Способ отвлечься!» Как же! Пусть делает дурака из кого-то другого. Он чувствовал, как она сама этого хотела и даже, невзирая на запреты, была готова пойти с ним до конца.

Поцелуй, о котором он мечтал эти годы, оказался еще слаще и прекрасней, чем рисовался ему в самых запретных желаниях.

А сейчас его голова была полна тумана и спутанных мыслей, раздражения и злости на себя, на нее, на треклятый культ и Леониду со своей ужасной правдой. В какой-то момент он злился даже на то, что остановился…

Принц сам не заметил, как начал блуждать по двору и как оказался у входа в Стеклянную башню. Он взял одну из свечей, лежавших в ящике у входа, и начал подниматься по бесконечной лестнице в свои покои.

Бон поселился именно в этой башне, потому что когда-то наверху располагалась мастерская его матери. Он занял три просторные комнаты с панорамными окнами на самой ее верхушке. Когда-то они служили залом для рисования, в котором королева создавала свой самый масштабный проект – сказочные витражи, заворожившие Теону в день их первой встречи. Принц оставил нетронутыми стеллажи с папками, где хранились эскизы и рисунки матери, а остальное подарил детской школе художников.

Бон поставил кровать у окна, чтобы длинными одинокими ночами любоваться луной, гуляющей по небу. Он набрал книг в библиотеке замка, которые теперь высились стопками по углам, а в центре бывшей мастерской разместил большой стол для чертежей и расчетов.

Со смертью Морина отец лишился главного инженера замка, отвечавшего за новые механизмы для обороны крепостных стен и в целом за улучшение качества жизни горожан. Бон надеялся, что если сможет заменить Морина хотя бы частично, то это поможет им с отцом наладить отношения, а принц докажет на деле, что достоин носить корону в будущем.

Бон медленно поднимался по лестнице, едва переставляя налитые свинцом ноги. У него больше не было никакого просвета в жизни: проект водопровода для горожан отец отклонил и велел сыну заняться чем-то более полезным, чем забивать голову мыслями, как чернь будет умываться по утрам. То, что произошло с Теоной, разбило на мелкие осколки все его робкие надежды на счастливый финал их истории. Морин умер, и ему больше не у кого спросить мудрого совета. Все, что произошло с ним после возвращения домой, отравляло его жизнь с каждым днем.

Жить с отцом, который тебя не любит, и быть рядом с девушкой, которой запрещено тебя любить. Не так Белания Освальд представляла жизнь своего сына, когда писала ему послание в книге благословений: «Моему сыну Боницию, будущему королю. Будь выше предубеждений, будь сильным, отважным и добрым, и за это Великие благословят твой путь – так же, как это делаю я».

Ступенька за ступенькой – казалось, что лестница никогда не кончится, хотя Бон поднялся всего на пару этажей. «Какой бесконечный день», – подумал он, остановившись передохнуть, прежде чем снова начать карабкаться вверх. Принц прижался к стене, чтобы отдышаться, и вдруг услышал шаги и голоса в конце коридора. Бон изучил эту башню вдоль и поперек, поэтому точно знал, где можно спрятаться, чтобы избежать нежелательной встречи. А в его нынешнем состоянии любая встреча была нежелательной. Сейчас он не смог бы выдавить из себя даже пожелания доброй ночи.

Бон шагнул вглубь коридора и нырнул под висевший на стене герб королевства, на котором красовалась ворона с короной в лапе. В проекте башни была пристройка, в свое время для нее сделали проем, но потом пристройку забросили, проем заложили, однако от пристройки осталась небольшая ниша, которую Бон обнаружил еще мальчишкой. Если вжаться в стену, то из коридора не будет видно даже мысков сапог человека, стоящего за тканевым панно.

Шаги приближались, уже можно было различить отдельные фразы говорящих. Приглушенные, спокойные и размеренные голоса точно не принадлежали слугам. Те, кто в замке работал не покладая рук, всегда спешили по делам и не могли позволить себе долгих бесед.

– …Терпение, мой друг, ос-с-сталось всего пятнадцать дней, – сказал первый голос.

– Мы слишком долго к этому шли, уже не терпится