Реформация. История европейской цивилизации от Виклифа до Кальвина: 1300—1564 гг. - Уильям Джеймс Дюрант

развратное, дабы дом Божий действительно считался... домом молитвы".* Пий IV назначил комиссию из восьми кардиналов для реализации этого указа в епархии Рима. Приятная история гласит, что комиссия была на грани запрета полифонической музыки, когда один из ее членов, кардинал Карл Борромео, обратился к Палестрине с просьбой сочинить мессу, которая показала бы полное соответствие полифонии и благочестия; что Палестрина написал, а хор исполнил для комиссии три мессы, одна из которых - Missa Papae Marcelli, и что глубокий союз религиозной возвышенности и целомудренного музыкального мастерства в этих мессах спас полифонию от осуждения. Однако Месса папы Марцелла была написана уже десять лет назад, и единственная известная связь Палестрины с этой комиссией - это продление его пенсии.16 Тем не менее мы можем считать, что музыка, которую Палестрина представил в римских хорах, благодаря своей верности словам, отказу от светских мотивов и подчинению музыкального искусства религиозным целям, сыграла определенную роль в том, что комиссия одобрила полифоническую музыку17.17 Дополнительным аргументом в пользу полифонии стало то, что церковные сочинения Палестрины обычно обходились без инструментальных украшений и почти всегда были написаны a cappella - "в стиле капеллы", то есть только для голосов.

В 1571 году Палестрина вновь стал хормейстером Капеллы Джулии и занимал эту должность до самой смерти. Тем временем он сочинял с неудержимой плодовитостью - всего девяносто три мессы, 486 антифонов, офферториев, мотетов и псалмов, а также огромное количество мадригалов. Некоторые из них были на светские темы, но с возрастом Палестрина обратил даже эту форму к религиозным целям. Его "Первая книга духовных мадригалов" (1581) включает некоторые из его самых красивых песнопений. Личные несчастья могли повлиять на его музыку. В 1576 году умер его сын Анджело, оставив на его попечение двух любимых внуков, которые умерли через несколько лет. Другой сын умер около 1579 года, а в 1580 году смерть жены заставила композитора задуматься о монашестве. Однако уже через год он женился снова.

Поразительное обилие и качество произведений Палестрины возвело его в лидеры итальянской, если не всей европейской музыки. Его переложение Песни Соломона на двадцать девять мотетов (1584), "Плач Иеремии" (1588), "Stabat Mater" и "Magnificat" (1590) подтвердили его репутацию и неизменную силу. В 1592 году его итальянские конкуренты преподнесли ему сборник вечерних псалмов, прославив его как "общего отца всех музыкантов". 1 января 1594 года он посвятил великой герцогине Кристине Тосканской Вторую книгу духовных мадригалов, в которой религиозная набожность вновь сочетается с музыкальным мастерством. Через месяц он умер, на шестьдесят девятом году жизни. На его могиле под его именем был высечен заслуженный им титул - Musicae Princeps, Принц Музыки.

Сегодня мы не можем рассчитывать оценить Палестрину по достоинству, если только, находясь в религиозном настроении, не услышим его музыку в соответствующей обстановке, как часть какого-нибудь торжественного ритуала; и даже там ее технические аспекты могут оставить нас скорее изумленными, чем тронутыми. В прямом смысле этого слова надлежащая обстановка никогда не вернется, потому что это была музыка католической Реформации, мрачный тон суровой реакции против чувственного веселья языческого Ренессанса. Это был Микеланджело, сменивший Рафаэля, Павел IV, сменивший Льва X, Лойола, сменивший Бембо, Кальвин, сменивший Лютера. Наши нынешние предпочтения - это преходящая и ошибочная норма; а вкус отдельного человека - особенно если он лишен технической компетентности, мистицизма и чувства греха - это узкая база, на которой можно основывать стандарты суждений в музыке или богословии. Но мы все можем согласиться с тем, что Палестрина довел до конца религиозную полифонию своего времени. Как и большинство высоких художников, он стоял на гребне линии развития чувств и техники; он принял традицию и завершил ее; он принял дисциплину и через нее придал своей музыке структуру, архитектурную устойчивость против ветров перемен. Кто знает, может быть, в каком-то недалеком веке, устав от оркестровых созвучий и оперных романсов, музыка Палестрины вновь обретет глубину чувств, глубокий и спокойный поток гармонии, лучше подходящий для выражения души человека, очищенной от гордыни разума и силы и вновь стоящей со смирением и страхом перед всепоглощающей бесконечностью.

ГЛАВА XXXV. Литература в эпоху Рабле 1517-64 гг.

I. СОЗДАНИЕ КНИГ

После Гутенберга импульс к самовыражению приобрел дополнительную форму - зуд быть напечатанным. Это было дорогостоящее стремление, поскольку единственным известным в то время авторским правом была "исключительная привилегия", выдаваемая гражданскими или церковными властями на печать определенной книги. Такое право было исключительным, и без него конкурирующие издатели, даже в одной стране, могли "пиратствовать" по своему усмотрению. Если книга хорошо продавалась, издатель обычно выплачивал автору гонорар; но почти единственными изданиями, достаточно прибыльными, чтобы получить такой гонорар, были популярные романы, рассказы о магии и чудесах, а также спорные памфлеты, которые должны были быть оскорбительными, чтобы продаваться. Ученым трудам везло на оплату. Издатели поощряли авторов посвящать такие произведения государственным или церковным деятелям, богатым магнатам или лордам в надежде получить подарок за похвалу.

Печатные и издательские дела обычно объединялись в одну фирму, и человек или семья, занимавшиеся ими, были важным фактором в своем городе и времени. Слава благодаря одной только печати была редкостью. Клод Гарамон из Парижа добился ее, отказавшись от "готического" шрифта, который немецкие печатники переняли из рукописного письма, и разработав (ок. 1540 г.) "римский" шрифт на основе каролонского минускульного шрифта IX века, созданного итальянскими гуманистами и альдинской типографией. Итальянские, французские и английские печатники выбрали этот римский шрифт; немцы придерживались готики до XIX века. Некоторые стили шрифта до сих пор носят имя Гарамонда.

Германия занимала лидирующее положение в мире в области издательского дела. Активные фирмы существовали в Базеле, Страсбурге, Аугсбурге, Нюрнберге, Виттенберге, Кельне, Лейпциге, Франкфурте и Магдебурге. Дважды в год издатели и книготорговцы встречались на Франкфуртской ярмарке, покупали и продавали книги, обменивались идеями. Один франкфуртский печатник выпустил первую газету (1548 г.) - листок, распространявшийся на ярмарке и сообщавший о последних событиях. Антверпен стал издательским центром, когда Кристофер Плантин превратил свою переплетную мастерскую в типографию (1555 г.); два года спустя он отправил 1200 томов на Франкфуртскую ярмарку. Во Франции центром книжной торговли был Лион; благодаря 200 типографиям этот город бросил вызов Парижу как интеллектуальная столица страны.

Этьен Доле, печатник и гуманист, был лионским фанатиком. Родился в Орлеане, учился в Париже, влюбился в Цицерона; "я одобряю только Христа и Талли". Услышав, что в Падуе мысли исключительно свободны, он поспешил туда и обменивался непочтительными эпиграммами со скептически настроенными аверроистами. В Тулузе он стал душой группы вольнодумцев, которые смеялись и