Длинная цепь - Е. Емельянов

троих моих людей, они успели зарезать всех ваших овец. И пусть их было немного, но по рассказам Йорана Младшего то были славные животные: хорошая порода, с густой шерстью. Сытые, довольные овцы, что будут плодиться. И их было достаточно, чтобы вырастить большее стадо, продать, собрать достаточно денег, чтобы заручиться дружбой нескольких кланов или службой наёмников.

Не отвечай. Не затягивай разговор.

— Ты считать умеешь не хуже моего, Риг, и сейчас я не сказал тебе ничего нового. А значит, ты лежал и корчился от голода, и видел, как голодает твой брат, что три года рисковал своей жизнью в набегах, чтобы кормить тебя. Пока в шаге от вас блеяли эти овцы. Смотрел, как погибает твоя сестра, но так и не пустил под нож ни одного животного.

Холодные волны накатывали на берег одна за другой, снова и снова, пока Риг смотрел на горизонт, где уже давно пропала из видимости маленькая лодка с его бесстрашным братом. Волна за волной, снова и снова, пока ярко горел наконечник стрелы Эйрика, пока сделавшие ставку на Кнута криком просили свои деньги обратно. И пока лодка уплывала все дальше от берега.

— Ты не бросил мне открытого вызова, а собирал вокруг себя предателей и шептал им свои обещания. Позволил своей сестре умереть. Когда твоего брата подняли на Ступени, молча прятался в дальних рядах и не сказал слова в его защиту. А теперь ты говоришь мне, что уедешь утром, и никогда не вернёшься, но я не верю человеку, который может со спокойным сердцем жертвовать столь многим. Я не позволю тебе уехать.

Риг чувствовал, как гнев переполняет его. Простая, чистая ярость, от которой темнеет в глазах, вскормленная немыслимой в своих размерах несправедливостью. И хоть не обещали никогда справедливости в этом мире, и сам Риг не раз был готов сказать это вслух, жестокая бесчестность происходящего душила его. Казалось, что стоит лишь шевельнуться, и весь он развалится на части.

Шёпот людей за его спиной, сначала робкий и неуверенный, неуклонно становился все более обеспокоенным и взволнованным. Но когда начало казаться, что у толпы вот-вот прорежется голос, ярл Торлейф скомандовал стрелять. В то же мгновение красный огонёк устремился в небо — Эйрик поспешил как только мог.

— Межевая линия пройдена, — сказал ярл громко. — Испытание началось.

Риг смотрел, как волны набегают одна за другой, считал их невольно, уверенный без всякой причины, что Кнут сразу же вернётся, как только число волн перейдёт за тысячу. Торлейф вернулся в своё кресло и укутался в свои меха, а Эйрик встал по правую руку от него. Риг же продолжал стоять у берега, спиной и к ним обоим, и ко всему их народу.

Ничтожества. Жалкие, мелочные, капризные ничтожества.

Это был именно их народ — Торлейфа, Эйрика, Ондмара Стародуба и прочих подобных им. Люди прошлого, что в своей суете проморгали рассвет нового мира, не обратили внимания на растущее год от года число голодных и нищих, не заметили, как цена добычи в походах стала слишком высока. Когда Хальфсен Рыжий собирал под своим командованием сотни кланов, все видели тень от его огромного войска и каждый слышал, с каким грохотом эта большая волна разбилась о высокие имперские стены. Они получили весть о смерти Бъёрга, наречённого Солнцем Севера, величайшего ворлинга из всех, но не разглядели в том для себя предзнаменования, а только возможность наживы. И все они — и ярл, и его прихлебатели, и серая безучастная толпа, все они получат по заслугам своим, и получат сполна. В этой мысли Риг находил утешение. Весь этот грязный недалёкий сброд мог в Белый Край пойти и сдохнуть там, ему не было до этого никакого дела.

Дело ему было лишь до холодных морских волн, что шли одна за другой, и было их сначала шесть сотен, а после восемь, девять и десять. Кнут не возвращался, Риг начал считать сначала.

На третьей сотне к берегу причалила лодка.

— Плывёт, — сказал запыхавшийся Свейн и бросил весло.

Йоран же и того не сказал, и оба они вернулись в народ.

Когда счёт волн вновь дошёл до тысячи, Риг хотел начать сначала, но не смог — разум его полнился мрачными мыслями, и не было у него более сил их сдерживать.

Он остался один. После всех испытаний, принесённых жертв и рискованных решений, в конечном итоге он остался в одиночестве, когда за спиной столпилось великое множество людей. Он не может победить, и он не может уйти, вне зависимости от того, хотел он этого или нет. Больше всего на свете в этот момент Риг желал самому подняться на Ступени, и ему было даже неважно, какой повод Торлейф изыщет для этого, и какое наказание назначит после. Было сильное искушение облегчить ярлу задачу — броситься на него с топором, пусть надежда на успех и была призрачной. Но топора у Рига больше не было, а даже и сложись оно иначе — не было желания портить подобной нелепицей память о брате.

Грязная от водорослей и мелких камней вода продолжала прибывать к берегу и отступать, оставляя после себя грязь и мелкую морскую шелуху. Неизменная, постоянная. Люди меж тем расходились, и хоть Риг не оборачивался, но слышал их шаги и удаляющиеся голоса. И хотя сам он продрог до самого основания своей души, не чувствуя лица и пальцев на ногах, присоединяться к ним не собирался. В его молчаливом дозоре не было смысла или какого-то разумного плана, но казалось, что уйди он сейчас и свершится непоправимое предательство, убийство, словно само его присутствие могло что-то изменить, придать брату сил каким-то неизвестным, божественным способом.

В какой-то момент он впал в некое подобие транса, отрешившись от всего: и от боли в уставших ногах, и от холода, и от изнывающего без еды желудка. Даже в голове его уже не осталось никаких связных мыслей, а только одно лишь желание, ставшее целью — стоять на берегу моря, всматриваясь в далёкие волны. Поэтому и не сразу очнулся он, не сразу ожил телом и мыслями, когда Ондмар провозгласил на весь берег:

— Вижу его! Плывёт! Не признал Моребород паршивца!

До боли напрягая глаза, Риг высматривал брата среди однообразия моря и не видел его, как не видели и прочие люди. Но Ондмар Стародуб своё слово сказал, забирать обратно не собирался, и было этого достаточно.

— Вон он, — крикнул один, указывая вперёд, и все взгляды