Длинная цепь - Е. Емельянов

стало немного жалко неуклюжего жирного Эйрика. Интересно, он сам упросил отца сделать его знаменосцем, или же амбиции ярла не позволили ему иметь просто сына?

Сам Торлейф на оскорбление Кнута не отреагировал, лишь грустно покачал головой, и на мгновение Риг поверил, что тот и правда не желает видеть их смерти.

— Добро. Выдвигайтесь!

Риг хотел сказать брату какие-то напутственные слова, но его сразу же оттеснили в сторону. Не успел он моргнуть и глазом, как Кнут уже стоял в лодке, пока Йоран и Свейн орудовали вёслами. Пухлолицый же Эйрик оказался рядом с ним, держа лук и стрелу в своих смешных, пухлых ручках. Попытки Торлейфа превратить своего старшего сына в подобие настоящего ворлинга лишь ещё больше подчёркивали нелепость последнего.

— Это стоит немного, — сказал Эйрик тихо, не поворачивая головы. — Но мне искренне жаль. Я голосовал против.

Значит, было голосование. И было большинство, что отправило его брата на смерть.

Риг молча кивнул. Лодка стремительно удалялась от берега.

— Не уходи никуда! — крикнул Кнут и махнул на прощание рукой. — Я скоро вернусь!

Вскоре брат стал едва различимым пятнышком среди неспокойных волн. И Риг смотрел на это пятнышко и старался быть хладнокровным, через силу дышал медленно и глубоко, крепко зажмуривая иной раз глаза. Он и не заметил, как люди вокруг него расступились, а после и вовсе отошли на несколько шагов назад, и как ярл Торлейф встал справа от него, так же глядя на удаляющуюся лодку.

— Ты выглядишь уставшим, — сказал он тихо. — Уставшим и сильно замёрзшим, если говорить честно. Сходи до питейного дома, съешь чего-нибудь и хорошенько отогрейся у огня. За мой счёт.

— Спасибо, может быть позже. Пока побуду лучше здесь. Он обещал скоро вернуться, и он сдержит своё слово. Хоть кто-то должен.

Торлейф пожал плечами, но под его толстой шубой это движение было почти незаметным.

— Полагаю, это должен быть укол в мою сторону? Прошло три года, а ты все ещё почитаешь меня за предателя?

— Ты знал, чего хотел мой отец и говорил, держа руку на клятвенном камне и Всеотца призывая в свидетели, что разделяешь его мечты. Ты говорил что и жизни не пожалеешь, чтоб помочь этим мечтам осуществиться. Но сейчас ты все ещё жив.

— Твой отец мечтал, чтобы у севера были свои короны вместо цепей, и чтобы передавались они от отца к сыну, как заведено у железных людей. Я, как и прежде, разделяю эту мечту.

— Оно и видно.

— Тебе просто не по нраву, что сыном в короне будешь не ты.

— Мне не по нраву, — сказал Риг медленно, и так спокойно, как только мог. — Что люди нашего будущего короля приходят ночью с оружием к моему дому. Мне не по нраву, что достойный человек оказывается на суде, когда защищает свою семью и своё имущество. И совсем не по нраву мне, что после вынужден он искать справедливости в море, а не у того, кто назвал себя правителем.

Они помолчали немного, глядя на крохотную, почти неразличимую точку, что изредка мелькала среди волн у самого горизонта. Торлейф нарушил молчание первым:

— Он не вернётся. Доплыть до берега от самого горизонта, с тяжёлой цепью на шее ни одному человеку не под силу, и ты сам это знаешь. Три версты, в холодной воде, это и без цепи было бы сложным испытанием.

— Пять вёрст.

— Тем более. Кнут хороший пловец, сильный и выносливый, но шансов у него нет никаких. Ему нужно было одуматься ещё на Ступенях.

— Шансов, может, и нет, но у него есть гордость.

Риг и сам точно не мог сказать, почему сейчас защищает решение Кнута. Сам же его дураком последним называл ещё совсем недавно, и Торлейф по сути лишь повторил те слова. Сам Торлейф лишь усмехнулся.

— Гордость — быстрый яд для мужчины. Не повторяй его ошибки, мальчик, хотя бы ради сестры, ведь кто-то должен будет позаботиться о ней завтра.

— Она мертва, — сказал Риг и сделал небольшую паузу, чтобы взять себя в руки. — Суровая зима, большая часть нашего имущества отправилась в твой карман, мы голодали. Было тяжело, и она не справилась.

Риг давно уже прознал истинную натуру Торлейфа, но все же ожидал если и не раскаяния, то, по меньшей мере, сочувствия, на худой конец удивления. Однако жадный боров просто молчал, и на лице его не промелькнуло и тени.

И тогда, сделав глубокий вдох, Риг сказал:

— Если Кнут не вернётся, я разменяю у равнителя наш дом и все, что только можно — землю, остатки вещей, оружие отца, всё что только смогу. После этого я уеду навсегда, без лишней гордости. Ты, твоя дружина, твой ручной равнитель и весь этот город можете хоть подавиться друг другом, мне всё равно.

В этот момент Эйрик положил на тетиву стрелу с подожжённым наконечником.

— Лодка скрылась за линией горизонта, отец. Прикажешь стрелять?

Он натянул тетиву, прицелился в небо, но Торлейф остановил его жестом.

— Обожди немного, — сказал он и прищурился, приложив руку ко лбу козырьком. — Я почти уверен, что всё ещё вижу их вдалеке.

Риг сжал кулаки, все душевные силы прилагая к тому, чтобы не броситься на бесчестного мерзавца. Тот же продолжал говорить голосом тихим и невозмутимым:

— Я послал четверых воинов дорезать ваш скот, Риг. Я думал, что голод и нищета вынудят вас преклонить колено, так как я сам помню их особенно хорошо. Чувство настоящего голода может многое сделать с человеком. И не важно, сколь велика его гордость.

Скорость движение лодки — величина непостоянная. Если предположить, что скорость их движения не поменялась, Йоран и Свейн поддерживают тот же темп, что они взяли возле берега, то получится примерно четыре километра в час. Умножить на десять, разделить на тридцать шесть — каждая секунда это чуть больше метра дальше от берега.

Риг поднял голову:

— Полагаю, гордость одних людей будет всё же побольше, чем у некоторых. Ты думал, что мы преклоним колено от бедности, а сегодня решил, будто бы Кнут сложит свою цепь перед испытанием. Ошибся оба раза.

— Может быть и так. Но я вижу свою ошибку лишь в том, что вы на самом деле не были нищими.

— Мы голодали, спасибо большое за это.

— Но не в нищете. До того как Кнут сразил