Длинная цепь - Е. Емельянов

— У тебя есть имя, — медленно повторил глава наёмником, словно пробуя эти слова на вкус. — Должно быть действительно хорошее, раз ты им так дорожишь. Истинный сын севера.

— Вы так говорите, словно это что-то плохое.

— С именами есть одна сложность, и тут я говорю из опыта — сами по себе они ничего не стоят. А слова мальчика ничего не стоят вдвойне.

— Я не мальчик. Я видел шестнадцать зим, и цепь моя началась.

— И это всё, что ты знаешь о себе: свои возраст да то, что чужие люди выдали тебе кусочек металла? Что ж, это обман, и тебя обманули.

Больше прочих Риг не любил уроки философии. Вэндаль так мог издеваться над ним часами, заставляя отвечать на простые с виду вопросы вроде «кто ты такой?» или «чего ты хочешь?», отметая все возможные ответы как недостаточные. Это всегда так раздражало. Это раздражает до сих пор.

— Легко называть чужие ответы неправильными.

— Только когда ответ действительно неправильный. Стать взрослым не значит дожить до какого-то возраста, получить звено цепи, свой первый топор, жену, надел земли, шрам, титул или любой другой символ.

— Я заметил, что все вокруг так и норовят рассказать мне, как правильно жить, и как мало я знаю о жизни. Это что ли признак взрослого человека? Желание поучать других?

— В каком-то смысле. Взрослого мужа выделяет не грубый волос над губами, а мудрость которая падает с этих губ. А тот, кто не знает даже сам себя, никогда не скажет ничего мудрого.

Риг бросил быстрый взгляд на Безземельного Короля. Сам же главарь наёмников продолжал говорить, на собеседника не глядя вовсе:

— Никогда не понимал, почему нищие, лишённые дома и пропитания, не возьмут в руки нож, дубинку, или, на худой конец, камень? Что им терять?

— Свою жизнь, например?

— Много ли радости в такой жизни? Ты спрашивал, кто я? Если судьбе будет угодно бросить меня на самое дно, и восьмую башню Эриндаля привяжут к моим ногам стальными канатами, я буду бороться до последнего — это я. Буду стараться выплыть, буду тянуть великую Главную Башню с собой, буду рвать стальные канаты зубами, если ничего другого не останется.

— Считаете, что можете перегрызть сталь зубами?

— Я склонен полагать, что попробовать стоит в любом случае. Такой я человек, я себя знаю.

Риг облизнул пересохшие, обветренные губы, невольно сглотнул вставший в горле ком.

— А если бы кто-то другой попробовал? Если бы вы стояли на берегу и могли бы помочь такому несчастному с его канатами и его башней, что бы вы сделали?

— Зависит от цены, которую этот бедолага готов заплатить.

Риг вздохнул и поморщился — естественно, дело было в деньгах. В конечном счёте, дело всегда было и будет в деньгах. Торлейф понял это раньше всех, и теперь он правитель.

С раздражением Риг посмотрел на массивную фигуру своего врага, а после окинул взглядом его малую дружину, с Ондмаром Стародубом во главе и с шауром в довесок. Плюс достойное число опытных воинов, что заполнили площадь. Уже не первый год стояли эти храбрые ворлинги на защите интересов Торлейфа, и Торлейфу жертвовали часть своей добычи просто потому, что он ярл. Сделав свой выбор три года назад, они явно не отступят от него без веской на то причины.

Было бы полным безумием открыто обнажить оружие против ярла сейчас, тем более что с Кнута станется ещё и встать на защиту этого борова. Безумие, даже если две дюжины наёмников Короля встанут за ним, соблазнившись обещаниями будущих богатств. Что такое две дюжины против двух сотен?

Но все же у Браудера Четвёртого было имя, и видят боги, что это было за имя! Сам он говорит, будто бы имена ничего не стоят, но мир мало знал таких громких имён, как у главаря «Рыцарей Эриндаля», и оно само по себе уже имеет весьма немалый вес. Ондмар Стародуб или Вэндаль Златовласый известны по всей Старой Земле, но Безземельного Короля знают во всем мире. И знают как человека, который участвовал в великом множестве битв, и из каждой из них вышел победителем.

И Риг задал вопрос, который не следовало задавать, даже когда никто вокруг не мог его услышать.

— Сколько?

Король не ответил и Риг, повернув голову в его сторону, увидел улыбку на его лице и с излишней поспешностью добавил:

— Сейчас у меня почти ничего нет. Но в будущем все будет иначе.

— Будущее меня интересует мало, но к счастью у тебя есть кое-что ценное уже сегодня. Твой брат.

Браудер взглядом указал Ригу на Ступени, и когда тот повернул голову, то увидел, как Кэрита смиренно возвращается на своё место.

— Мы слышали мнение бессмертной госпожи, — сказал Торлейф, обводя взглядом толпу. — И мы благодарны за её заботу о нашем благополучии. Она говорила, и её слова были услышаны. Кто ещё желает высказать слово в защиту Кнута?

Как и ожидалось, более никто не подал голоса и не вышел на Каменные Ступени говорить за обвиняемого, когда чужими устами против того говорил сам ярл. Даже поддержка десяти бессмертных не смогла бы этого изменить. Посмей они возвысить голос, и ничего бы не изменилось, но завтра Кэрита вернётся в свою обитель, а ярл по-прежнему будет здесь, и уже некому будет говорить в их защиту.

Риг хотел выйти и сесть на первую ступень. С гордо поднятой головой бросить своё единственное звено на тонком шнурке в лицо равнителя Вальгада. Поведать всем то, что и так всем известно, рассказать правду и уличить во лжи всех клеветников, а под конец плюнуть на обитые мехом сапоги Торлейфа. А ещё лучше взобраться на каменный постамент Одинокого Дозорного, привлечь внимание толпы, заставить их всех повернуться к нему, отвернуться от разжиревшего в миру ярла, и тем самым открыто противопоставить себя его власти. То был бы поступок, о котором позднее могли сложить славную песню.

Но не бывает песен про мёртвых дураков, и даже соизволь Торлейф дать ему разрешение говорить, да реши народ слушать, это лишь капля в море. Всего лишь лишний козырь в колоду ярла. И единственный возможный исход такого бунтарства — это обвинение самого Рига, изгнание обоих братьев в Белый Край.

Вот только не было сомнений, что сложись оно иначе и окажись на Ступенях сам Риг, Кнут вышел