Длинная цепь - Е. Емельянов

больше в его лучшие годы, пока Ингварр, сражённый вестью о смерти жены, не отложил в сторону свой огромный боевой молот и не взял в руки молот плотницкий, всего себя посвящая заботе о трёх своих дочерях. Плохой тогда был год для женщин, оставшихся дома. Ингварр сменял на деньги множество звеньев, прежде чем смог начать кормить семью новым ремеслом, а значит, можно, наверное, было и не удивляться его продажности.

Вот только даже если цепь Ингварра и стала короче, то память людская оставалась прежней, и удивлённый ропот прокатился по собравшейся толпе. Даже Бездомный Стрик цокнул языком.

Ропот стих со временем, успокоился, уступая место редким перешёптываниям в тишине. Ингварр же всё продолжал сидеть молча, понурив голову и не глядя ни на кого, пальцами перебирал звенья своей цепи. Молчание великана затягивалось, и Вальгаду пришлось брать инициативу в свои руки: приблизившись к бывшему воину, он спросил того осторожно, глядя снизу вверх, потому как даже усевшись на первую ступень, великан был выше равнителя на голову:

— Плотник Ингварр, получивший второе прозвание Пешеход, готов ли ты поведать нашему ярлу и жителям города всё то, что знаешь, и что рассказал мне ранее, в личной беседе? Про Кнута и его убийство трёх безоружных людей?

По всей видимости, тот ответил утвердительно, вот только никто этого не услышал и потому Ингварр, откашлявшись, повторил:

— Да, я готов.

— Видел ли ты погибших в ночь убийства?

— Видел.

Равнитель дал ему возможность продолжить рассказ самостоятельно, но Ингварра его цепь явно интересовала куда больше. Не давая могучему ворлингу снова впасть в молчаливое забытьё, Вальгад стал засыпать его новыми вопросами:

— Где ты их видел, Ингварр?

— Возле моего дома. На окраине. Там я живу.

— Что они делали?

— Шли, разговаривали. Я не знаю, не слышал точно о чем, далеко они шли. Я работал, поэтому и смог их заметить. Я иногда работаю по ночам, плотничаю: там отпилить, там сколотить, такого рода вещи, ничего сложного. Такие вещи можно и ночью делать. При свете лампы. Ну или свечей, но тут надо осторожным быть — всё же дерево кругом лежит, и с огнём у них дружба крепкая да быстрая.

На Ингварра Кнут обиды не держал и даже в какой-то мере ему сочувствовал. Понимал его. Быть человеком чести на самом деле довольно просто — все знают, где лежит этот путь, и что отличает правильное от неправильного. Когда вслух про такое говорят, то ерунда выходит, слова для обмана придуманы были, но в сердце каждый знает, что достойно. Иди по этой дороге и будешь достойным человеком — просто. Лишь сворачивая, попадаешь ты в густые дебри, начинаешь плутать, а там и заблудиться недолго.

Некоторым с хорошей дороги свернуть, что почесаться, вон как Йорану Младшему, что дороги правильной будто и не видел никогда. Кнут его не осуждал, потому как сам не был Йораном, но уважения к тому не испытывал и руки бы тому не подал. Ингварр Пешеход же — другое дело, с ним Кнут и под градом стрел посидел, и плечом к плечу бился, и в ночном дозоре под одним дождём стоял. Честный мужик, правильный. Грустно, что ему пришлось себя сломать.

Допрос, тем временем, продолжался:

— Это понятно. Куда они шли?

— К дому Бъёрга, бывшего ярла нашего, стало быть. К Ригу и Кнуту, стало быть.

— Несли ли они что-нибудь с собой?

— Ничего, что молодому воину не положено. Темно было, ночь. Но ничего такого они с собой не несли, нет.

— Может быть, они несли с собой мешки с едой припасами?

— Да, мешки были, с едой и припасами. Оружия не было. Они…

Ингварр резко встал, с лицом красным, дыханием тяжёлым, крепко сжимая в руках оставшиеся у него звенья, и казалось, что прямо сейчас он набросится на равнителя и задушит, раздавит того своей цепью. Вальгаду, по-видимому, показалось так же, и он резво, но довольно неуклюже, отпрыгнул в сторону.

Однако бояться ему было нечего. Ингварр просто снял цепь со своей шеи и бросил её в обвинительную чашу.

— Довольно. Я видел, он виновен, — он поднял голову, посмотрел на Кнута и добавил. — Прости, что так вышло парень. Просто… так вышло.

Кнут покачал головой.

— Пустое, Ингварр, я понимаю. Как ты сам сказал девять лет назад, пока мы на чужой берег смотрели — «если не мы, так другие». Пустое это, не держи на сердце.

— Добро, — сказал плотник и ударил в свою широкую грудь кулаком.

После этого он развернулся и пошёл, но не к Йорану, Свейну и хозяину питейного дома, а обратно, в народ. Остановился на полпути, развернулся, и неожиданно взревел во всю мощь своих могучих лёгких:

— Холмы наших тел!

И Кнут засмеялся, гордо и радостно, как это делает всякий по-настоящему свободный человек, а после ответил, как один воин и должен отвечать другому:

— Моря нашей крови!

Много было воинов на площади, и многие подняли головы, присоединяя свой голос к этим словам. На мгновение мир стал выглядеть таким, каким и должен быть, как его описывают в историях и сказаниях: с благородными правителями, непоколебимыми воинами, честными равнителями. На мгновение.

— Довольно!

Ярл Торлейф поднялся со своего места, бросил грозный взгляд сначала на Кнута, а после на Ингварра. Но могучий великан уже повернулся к тому спиной и уходил с площади прочь, а Кнут вернулся к своему положенному молчанию, так как только Ингварр и обратился к нему, и только ему он ответил. Торлейф не стал мешать уходу могучего воина, вместо этого оглядывая толпу людей и всматриваясь в лицо то одного, то другого ворлинга, прежде чем вновь занять своё место.

— Мы выслушали обвинителей, — сказал он спокойным голосом, оглаживая бороду и продолжая разглядывать лица в толпе. — Я нахожу их слова достойными и принимаю их вес.

Народ зашумел, некоторые захотели высказаться и среди прочих старейшины кланов, и даже некоторые из Лердвингов желали взять слово. Среди прочих слышно было, как выругался Тир Большое Гнездо:

— В коровьем навозе больше веса, чем в их словах!

Многие загудели, одобряя им сказанное. Кнут незаметно перенёс вес с одной ноги на другую — стоять было неудобно. А ещё как же чертовски хочется выпить и помыться, проклятая спина чешется уже третий день.

* * *

Ригу казалось, что вот он, момент, которого он ждал. Что сейчас Торлейфа скинут