Длинная цепь - Е. Емельянов

бы вперёд без раздумий, и совесть его оставалась бы чистой, как первый снег. Риг понимал это, и потому стоять смирно, и молчать ему было особенно тяжело.

Молчали и все остальные, и молчание это затягивалось. Риг пошёл вперёд, к Ступеням, отпихивая в стороны праздных зевак, медленно пробирался сквозь человеческое море. Слишком медленно.

На самом деле Риг не мог не признать определённого изящества в задумке Торлейфа. Не было сомнений, что стоило тому лишь пожелать, обмолвиться полунамеком, как в обвинительной чаше лежала бы половина всех цепей с города, если не больше. Он мог обеспечить обвинению любой перевес, добиться казни Кнута, его изгнания или даже исхода их семьи в Белый Край. Но тогда каждый смог бы увидеть его подгнившую сущность и усомниться в таком правителе.

Решением Торлейфа было обеспечить лишь небольшой перевес обвинителей над голосом Кнута, у которого сорок три звена и который, по мнению ярла, уж точно в свою защиту слово скажет. Не дурак же он молчать в такой ситуации, верно? Сорок восемь против сорока трёх в худшем случае грозит старшему сыну Бъёрга пятью ударами хлыста. Но так же и потерей цепи. Хороший способ показать пример каждому, кто дерзнёт идти против Лердвингов, но в то же время сойти за правителя милостивого и разумного.

Вот только Торлейф не знал, что значит быть достойным человеком.

Он ждал ответа, умышленно глядя лишь на толпу людей перед ним, но после затянувшейся тишины не выдержал, и всё-таки поднял голову.

— Скажешь что-нибудь, мальчик? Или ярл и жители Восточного Берега недостаточно хороши, чтобы ты снизошёл до ответа?

— Я буду говорить, — сказал Кнут. — На честном суде, когда он начнётся.

К тому моменту Риг уже почти добрался до Ступеней, но дальше народ стоял слишком плотно, и были там сплошь мужчины, по-северному гордые, из тех что переломятся, если кого вперёд пропустят. Со своего нового места Риг не мог видеть лица Торлейфа, но сидел тот спокойно и лишь огладил медленно бороду, а когда заговорил вновь, голос его оставался спокоен.

— Это говорит Кнут Белый, или же я слышу сейчас сына Бъёрга? Твой отец был человеком достойным, я горд был называть его своим другом, но уж дюже он был упрямый, не знал, когда нужно остановиться. Я говорил ему, когда наступал такой момент. И тебе я могу сказать то же самое.

— Упрямство привело его за длинный стол, Торлейф. Сделало ярлом.

— Ярлом его сделала собственная храбрость и воля случая. Упрямство привело к смерти на чужих берегах. И не был он в этом первым, и не будет последним, потому как именно этим упрямство всегда и заканчивается — смертью.

— А иные, стало быть, живут вечно?

Торлейф поморщился. Публичные пререкания с молодым воином явно не входили в его планы и не добавляли его положению солидности. Он явно терял контроль, но ещё не понял, где именно дала течь его лодка.

— Иные живут долго и в добром здравии. Думаешь, мёртвым есть дело до длинных цепей? О них и живые-то помнят лишь после еды на столе, в безопасности, когда есть крыша над головой.

Торлейф глубоко вздохнул и плотнее закутался в свою роскошную шубу. Когда он продолжил, его голос казался бесконечно уставшим:

— Цепь не стоит того, чтобы за неё умирать, уж можешь мне в этом поверить.

Кнут поднял голову, и Ригу показалось, что брат посмотрел прямо на него. Было это, конечно же, невозможным — Рига едва ли было видно из-за чужих плечей и голов, но все же он невольно постарался придать себе вид самый уверенный и достойный.

— Дело вовсе не в цепях, Торлейф, они всего лишь металл. Но моя цепь останется со мной.

Они замолчали.

Ярл отвернулся от Кнута, покачал головой.

Сорок восемь против ничего. По законам Севера…

— Тогда, сын Бъёрга, на ней тебя и повесят.

Толпа встретила новость громкими криками, и были среди них и радостные, со стороны Лердвингов, так и недовольные, числом больше, но при этом тише. Однако шло время, толпа затихала, а Кнут продолжал стоять на своём месте, неподвижный, словно статуя Одинокого Дозорного, и такой же, как статуя, невозмутимый.

— Спускайся, Кнут, — крикнул ему Вальгад с лёгкой насмешкой. — Не позорь имя отца, и не заставляй нас стаскивать тебя верёвками да тащить, точно собаку. Хочешь умирать, так умирай достойно. Суд закончился, ярл рассудил по справедливости, слово его было сказано.

Кнут сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, и цепь на его груди прозвенела, когда он сжал её в своём кулаке. А после он произнёс свои слова так, что их нельзя было не услышать — не кричал, но говорил всем своим сердцем, и люди на площади внимали в молчании, не шевелясь.

— Ярл Торлейф забыл, что такое справедливость. Я более не вижу в нем опоры для Закона, но вижу, как он опирается на Закон, пока чаши весов наполняет не железо, но золото. Нет более честного суда на этой земле.

Он оглядел притихший народ воинов, и никто не встретился с ним взглядом.

А потом он добавил:

— Но море рассудит честно.

Глава 5

Молитва висельника

Торлейф с видимым облегчением дал своё согласие испытанию на меже, углядев в этом лёгкий выход из затруднительного положения. Не пришлось казнить прославленного воина по явному предлогу, но и забирать свои слова обратно также не пришлось — на тот момент Торлейф видел это как свою победу.

Кнут неспешно спустился и в сопровождении Элофа Солёного отправился к берегу, переговариваясь о чём-то со стариком. Весь собравшийся на площади люд немедля потянулся вслед за ними, по пути прирастая любопытствующими и медленно вбирая в себя каждого жителя города. И если на судилище пришёл хотя бы один человек от каждой семьи, то поглядеть на межевое испытание собрался, кажется, весь город. Настоящее живое море, пёстрое и гудящее. Иные выбежали из дома в первой подвернувшейся под руку одежде, кто-то захватил с собой малых детей, что даже ходить ещё не могли самостоятельно, и даже старики, шаркая, с крошками еды в седой бороде, выползли посмотреть на это зрелище. Давненько никто не просил суда открытым морем, многие его и не видели никогда, а Риг предпочёл бы не видеть и дальше.

Все обсуждали грядущее — мужчины говорили с присущей им естественной деловитостью, в то время как