Длинная цепь - Е. Емельянов

— Думаю, твой отец может не согласиться с такой оценкой, — заметил Риг.

— Мой отец не хочет терять добрых воинов без войны, да ещё и в собственных стенах. Мой отец хочет мира, Риг.

— Те, кто резал остатки нашего скота под покровом ночи, тоже делали это во имя мира?

Улыбка ушла с лица Эйрика, он тяжело вздохнул.

— Все могут совершать ошибки. Но никогда не поздно сменить направление и унять лишнюю гордость, признать свою неправоту…

— Преклонить колено? — закончил за него Риг. — Боюсь, для этого уже точно слишком поздно.

— Я слышал о вашей утрате. Ваша сестра… мне жаль слышать о новых испытаниях, что выпали на долю вашей семьи.

— Дай угадаю, по тому вопросу ты тоже голосовал против?

— Риг, я знаю, что для вас это особенно нелегко, и…

— Ты ничего не знаешь, — сказал Кнут, и Ригу на мгновение показалось, что тот набросится на сына ярла, но брат лишь фыркнул. — Ничего.

— Пусть так, — не стал спорить Эйрик. — Но я всё равно искренне соболезную вашей потере и искреннее радуюсь исходу сегодняшнего суда. А так же надеюсь, что сегодня мы более не встретимся. Море было к вам милостиво, но сталь может оказаться не столь разборчивой.

На этих словах он пошёл прочь от корабля, обойдя братьев вместе со своими телохранителями.

— Это угроза? — спросил Риг его спину.

Спина не ответила. Пожав плечами, Риг постарался выбросить Эйрика из своей головы и стал подниматься на корабль — предстоящий разговор рискует быть непростым, и лучше бы явиться на него собранным. Кнут, помедлив немного и глядя на бегущие под ними волны, сделал глубокий вдох и последовал за ним.

Иноземцы, облюбовавшие центр верхней палубы, определённо входили в кураж, и словно и не было у них прошлой ночи, и словно не было у них и дня завтрашнего. Они пили, шумели, отвешивали плохие шутки и двусмысленные комплименты уродливым мелкоглазым отшельницам, а также пели простые песенки про смерть, разврат и обречённость, почитая громкость голоса превыше нот и ритма. Мелкоглазые, привыкшие куда больше к проклятиям и побоям со стороны других народов, к веселью присоединялись настороженно, как не знавшие ласки собаки, иные же игнорировали иноземцев вовсе.

Риг миновал и тех и других, следя за тем, куда ставит ногу и избегая подозрительных пятен и луж, стараясь при этом не оборачиваться и идти неспешно, даже немного вальяжно, словно ничего особенного и не происходит. Дышал медленно и спокойно, словно и вовсе разучился это делать, пока запах жаренного мяса, пота и забористого хмеля наполнял его естество, придавая ему странной уверенности. Невольно его взгляд зацепился за знакомые фигуры: Финн наигрывал что-то на своём струнном музыкальном инструменте, пока его младший брат, сидя рядом, разделывал мясо для следующей большой порции. И то, с каким сосредоточением он это делал, с каким лицом ломал кости и отдирал с них мясо, вызывало мороз по коже. Финн сказал что-то, и Бартл коротко засмеялся, а после пихнул брата локтём в бок.

Сам Браудер Четвёртый, он же Безземельный Король и Змей Эриндаля восседал возле фальшборта, за небольшим столиком с белоснежной скатертью. Початая бутылка вина стояла на этом столе, и два бокала были подле неё — один, пустой, держал в руках Безземельный Король, а второй, наполненный до середины, стоял без владельца.

Пытаясь соответствовать своему уверенному виду, Риг сел рядом с Королём и, не зная толком, что делать дальше, отпил немного вина из чужого бокала. Интересно, хоть кто-нибудь в действительности отличает одно вино от другого, и хорошее от плохого? Покрутив в руках тонкое стекло, Риг поставил бокал на прежнее место, сказал коротко:

— Спасибо. За помощь, на испытании.

Кнут встал позади него, словно и не старший сын Бъёрга, а телохранитель для младшего брата. К этому невозможно привыкнуть. Сам Короля не поблагодарил, будто его это всё вообще не касается.

— Не стоит благодарности, — улыбнулся Король, взяв оставленный Ригом бокал и сделав маленький глоток. — Уверяю, мной двигали самые корыстные мотивы из возможных.

— И все же я благодарен, — Риг не знал, за какой бокал ему теперь браться, и предпочёл сложить руки на коленях. — Но моя благодарность это все, что я могу предложить, раз уж я не просил об этой помощи.

— Мои новые друзья, лирийские банкиры, скорее назвали бы это инвестициями, а не помощью. А банкиры — худший вид друзей. Особенно лирийские.

— Об этих инвестициях я не просил также, название не меняет сути. Я знаю, что вы сделали, или вернее что сделал ваш бессмертный, повелевающий птицами. И я, и мой брат благодарны.

Риг услышал, как брат его шумно выдохнул носом. Белый Кнут, гордый сын севера, не просил помощи, и не желал жульничать на испытании или в честном суде. Но был рад всё же остаться в живых, а потому держал свои возражения при себе.

— В названиях, мальчик с севера, самая суть. Как человек, выросший среди людей с двумя именами, я думаю, ты должен понимать это лучше многих.

Используя салфетку, главарь наёмников промокнул губы, свернул её после этого дважды и аккуратно убрал под свою пустую тарелку. В его присутствии Ригу делалось неловко: то, как безземельный Король сидел, как смотрел и как брал бокал — любое его движение или эмоция были преисполнены какой-то внутренней силы и заставляли Рига чувствовать себя простым и неуклюжим, лишним на своём собственном месте. Непривычное чувство.

Сам же Король не подавал виду, что манеры его собеседника, или вернее полное отсутствие оных, хоть как-то задевают его внимание. У него была эта странная особенность со всеми говорить как с равными, но при этом дать понять, что это уступка с его стороны.

— Однако ты прав, когда говоришь, что мы так и не обговорили цену. С этим делом лучше не затягивать, тем более, когда работа уже наполовину сделана. Итак, сколько ты хочешь за свою помощь?

— Мою помощь? — растеряно повторил Риг.

Нужно было отдать Королю должное — он знал, как перехватить контроль над беседой.

— Твою, и твоего брата. Как я и сказал, его спасение не было благотворительностью, он тоже нужен мне живым. Но я не считаю его отдельной стороной сделки, и договариваюсь только с тобой. Цена, стало быть, будет только одна.

Кнут фыркнул за спиной младшего брата, но возражать не