По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

на тощей груди, Дуня Зезюлинская, кличкой Зюзя, жилистая, зеленоглазая.

Евграф дернулся, уклоняясь, но, увидев на Фофочке венок из цветов, и свою голову подставил. И взгляды всех сошлись на этих странноватых двоих в желтых венках.

– Ой, – кликнула Галина, смуглая, с большим носом-картошкой и густыми темными бровями, – а одуванчик моей коровке попадет если же, то и молоко какое деется – ну полынь полынью, да и только. Как вспомнила, так и рот скособочило от горечи. Горько как!

Ну, тут и все подхватили, закричали что есть мочи в предчувствии еды, самогонки, музыки и плясок:

– Горько!..

– Горько-о-о!..

И Евграф с Фофочкой обернулись друг к дружке и хотели поцеловаться. Но Дюрга им заметил с неудовольствием:

– Кто ж первый поцалуй сидит.

И они встали и поцеловались. А Зюзя вставила, что, чай, не первой-то поцалуй.

– Нацалуются пуще без нашего ведома до новых деток, – молвила беленькая бабка Алёна, лобастая, с выцветшими глазками, с западающим ртом. – Неспроста вон и бацян[4] вертался.

– Ага, – откликнулась Зюзя. – На щастье.

Бабка Алёна пожевала кусок пирога, заедая глоток сладкой малиновой настойки, и еще молвила:

– То правда. Но и другая бывает. Приносит горящую головешку на крышу.

И ведь Устинья, сидевшая далеко от Алёны той, услыхала ее реплику! И побледнела, уставясь на бабку Алёну.

– Чё каркаешь, – окоротил ее длинношеий ушастый сын с голубыми глазами навыкате, Толик Оглобля.

Все не много пока говорили, а больше налегали на закуски, звякали вилки, ложки, тарелки. И в окна все шел гудеж шмелиный да пчелиный.

И дед Дюрга выглядел все-таки довольным. Не венчание, а свадьба с попом. И не какие-то там посиделки, а именно свадьба. Что еще за посиделки вместо свадьбы на его-то хуторе. Но все-таки с некоторым изумлением поглядывал старик на музыкантов. Такого он не ожидал, ишь как постарался его Семен, даром что колхозник, отступник, а той же, жарковской породы, Жарок.

Музыканты ели дружно, особенно рыжие Кулюкины, носы конопатые – как две капли воды, и чуть вьющиеся чубы; но так-то они были разные, один плотнее, осанистее, другой чуть пожиже; и у одного лицо круглое совсем, а у другого вытянутое: и выражение глаз голубых различное; а все равно так и казались близнецами. Захарий Фейгель держался иначе, сидел прямее, лениво тыкал вилкой в грибочки, картошку, жареного судака, и все как будто чего-то соображал, морщинил шишкастый лоб бледный, по временам поглядывая на евших, говоривших. Чем-то его взгляд был схож с умным взглядом попа Евдокима. Иногда их взгляды и встречались над столом, над жареными рыбинами, пирогами, огурцами.

Снова кричали «Горько!», чокались, пили, закусывали. Уже голоса становились громче, громче, разговоры завязывались, как некие водовороты на реке, и пошумливали сильнее.

Семен и Дарья встали и, дополняя друг друга, пожелали жениху и невесте счастливых лет, зерна, детей, новый дом. Все снова выпили.

– Зачем им новый дом? – спросил ворчливо Дюрга. – И этот еще полвека, а то и более простоит. Но уж не менее. На совесть строен. Пусть живут.

И тут же забулькали бутыли синие, зеленые и белые, стаканы граненые и граненые рюмки наполнялись.

– Вот это тост! – воскликнул Толик Оглобля. – За дом! За молодых! За Дюргу!

– А что ж ты его здравицу перешибаешь? – послышался упрек.

– Да ладно! Я одобряю и поддерживаю.

И все весело выпили.

– Кто еще желает высказаться? – спросила Дарья, помахивая ладонями на пышущие розовые щеки.

– Я скажу.

Все повернули головы и притихли, глядя на встающего Захария Фейгеля.

– Предыдущий оратор вспомнил Рахиль с Иаковом. О чем и речь. Скажу о них и я, туда-сюда. Вернее, только об Иакове. Этот человек, странствуя туда-сюда, однажды уснул в пустынном месте, положив камень вместо подушки под голову. И увидел во сне лестницу. Она уходила на небо. А по ней шли ангелы, туда-сюда. Утром проснулся тот Иаков, поглядел, туда-сюда, и понял, что надо дать имя месту. Так и поступил. Назвал Бейт Эль.

– Вефиль, – отозвался эхом священник Евдоким с другого конца стола.

– Туда-сюда, одно и то же, – сказал Фейгель. – И означает Дом Бога. Учитель Изуметнов, я знаю, искал Дом Предка. Вержавск. Неизвестно, снилась ли ему какая лестница, туда-сюда. Но в нем есть мечта и упорство. А это уже ступеньки. За его лестницу и выпьем! Туда-сюда.

Здравица всем пришлась по душе. Даже Евграфу, хотя он и был безбожник. Снова забулькали бутыли, потек самогон, полилась наливка, захрустели соленые огурцы.

– Так скоко ему ишшо ступенек надо? – вопросила бабка Алёна с большим любопытством.

Фейгель не ответил. И бабка обернулась с тем же вопрошанием к священнику Евдокиму.

– Всего в той лестнице была дюжина ступеней, – ответил он.

– О! Еще надо десять! – загалдели все. – Ничего, Василич, построим тебе! Доберешься до того города! Тебе в школу снова надо!

– Да чиво оне удумали? Моя Катька и то упиралась, не пойду в ту школу без Адмирала.

Все замерли. И сразу вспомнили все его прозвище: Адмирал в обмотках. Замешательство длилось несколько мгновений – и разрешилось оглушительным хохотом.

– За шкраба Адмирала!

– За Евграфа Василича!

– За Якова с лествицей!

– За тый град Вержавский!

– Горько!

– Даешь лестницу с перевыполнением плана – в двадцать две ступеньки!

– И-эх, голова, тебе арифметике не учили?

– А который-то Вержавской? Об чем это?

– Город такой. Пропавший еще при царе Горохе.

– Иде он?

– Спроси у жениха.

– Адми… хм… Евграф Василич! А Евграф Василич? Слышь-ко! Тут народ сильно интересуется городом. Который такой? В которой местности?.. Да не шумитя вы!.. А?

– Меж озер Поганое да Ржавец, – отвечал Евграф.

– Это под Слободой?

– Ну, от Слободы верст двадцать.

– Стой!.. Там Корево?

– Рядом.

– Ха! – Терентий прихлопнул по столу корявой, выжженной солнцем рукой. – Батюшка ты мой, а я же самолично бывал в тех местах. Нету же никакого города, ась? Мы с Годиком рыбачили в тых озерах. Ну Годиков, Нестор, кум мой. Он с оттудова. Охотник и рыболов знатный.

Курносый Терентий с взъерошенными седыми волосами пялил влажные от самогона совершенно выцветшие на пастушьих ветрах глаза на Евграфа, ожидая ответа, скреб заскорузлыми пальцами скатерть.

– Олух ты царя небесного, – сказала Алёна. – Тетеря Терентий. Сказано: пропащий. – И Алёна, гордясь своей смекалкой, оглядела сидящих.

Терентий цыкнул на нее единым зубом, будто кнутом корову уважил.

– Угомонись, баба Лунь. С тобой прениев не будет. Учитель пусть скажет.

Алёну за ее белизну так и прозвали в старости. Она только ухнула, но перечить дальше остереглась. Пастух в деревне вроде личность простецкая, но все же это человек наособицу, в одиночестве бродящий со стадом. А вокруг стада издревле так и вьются всякие силы –