По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

перепало на орехи, за кражу советского кулацкого бревна получил год лагеря. И уже никто на них не зарился, а когда спохватились, все бревна-то трухой обернулись, как в сказках Марты Берёсты трухой рассыпались найденные, но неверно взятые, без особых поклонов да заговоров, клады. И след Греков пропал в пространствах российских и временах новых. Только урочище такое и осталось Греки. И когда впервые шкраб Евграф Васильевич заговорил о пути из варяг в греки, весь класс прыснул и заржал неудержимо. Отсмеявшись, объяснили растерянному учителю, что, выходит, этот путь, начинавшийся в Балтийском море, тут у них и заканчивался, ниже села, на речке Каспле, на левом берегу. Чего ж это варяги сюда стремились?

Косьма Цветочник оказался бдительнее. Как то случилось с Греками, он свою мастерскую прикрыл, платки и ткани распродал, глину выкинул, краски вылил, только набивные доски пожалел, погрузил на телегу да в ночь и выехал. Но дылда Ладыга кадыкастый с глубоко запавшими угольями глаз, был еще бдительнее, он услыхал в ночи скрип плохо смазанной задней оси, – а у Косьмы как раз дёготь вышел, только на переднюю ось и хватило. И Ладыга, схватив саблю, отнятую у где-то нашедших ее мальчишек, кинулся к Дёмке, тот подскочил, напялил фуражку с треснувшим козырьком, которую ему как-то отдал один милиционер из Демидова по пьянке, схватил маузер, доставшийся от командира их продовольственного отряда еще в пору военного коммунизма, и вдвоем они побежали, Ладыга далеко впереди, ноги-то у него длинные, лосиные, и сам мосластый, жилистый, даром что худой. Время комбедов миновало, продразверстка тоже ушла в прошлое, но Ладыга уже стал коммунистом, а Дёмка и вовсе секретарем партячейки. А борьба ведь не утихала, как об том и говорил товарищ Сталин, а, наоборот, становилась все неистовее и неистовее, а враги не будут молча отступать, предупреждал товарищ Сталин… вот как и этот сейчас – скрипит!

И Ладыга с саблей смело кинулся наперерез подводе.

Косьма Цветочник осадил лошадь.

– Тпрру!

– Стой на месте! – крикнул Ладыга, вглядываясь и узнавая Косьму и сразу вкладывая саблю в ножны. – Картошкин?

– Он самый.

Ладыга шел, похлопывая кобылу по бокам.

– А пазвольте, Косьма Картошкин и супружница, интерес проявить к моменту. Куды эт вы намылились?

Косьма молчал. Его женка тоже.

– Никак на базар в Смоленск? Али бери выше, дальше? В Первопрестольную!

– Едем и едем, – глухо отвечал Косьма. – Дело свойское.

– Эт ранее при помешшиках и царях оно было таким для всех кулаков. А теперь надо ответ держать перед трудящим классом.

И с этими словами Ладыга взял кобылу под узцы и начал ее поворачивать.

– Ты чего? Куды?! – окликнул Косьма.

– Туды, – отозвался Ладыга. – Арестовываю тебе и твою супружницу.

– А ну… пусти! Кто ты таков есть? На каком праве? – вдруг взвилась супружница. – Оглоедище тасканное! Упырь рогастый! Язва сжорливая!

– На трудовом! Советском праве! – объяснил подбегавший запыхавшийся Дёмка.

Но женка не унимается, костерит их на всю округу.

Пришли к избе Ладыги, заставили орущую женку платочника выйти, и его самого, и сразу полезли по мешкам, засветили факел.

– Вы чего деете? – пробовал их осадить Косьма.

Да куда там.

А утром прибывший Тимашук с милиционером предъявил и основание: указ правительства для кулацких семей о запрете продажи имущества и самовольном оставлении места жительства.

Косьма Цветочник пошел по второму разряду, – не в заключение и не под расстрел, а на выселки в Сибирь.

Может, и выжил со своей сварливой женкой, если не околел от голода и болезни в столыпине, вагоне, по пути в Сибирь да если смог укрепиться там, в тайге, или где-то в тундре, на вечной мерзлоте. Платки-то и в Сибири бабам потребны…

Одно только имя осталось здесь – Косьма Цветочник.

Хотя нет, и платки. Его лазоревый с солнцами лежал на плечах Фофочки в день свадьбы.

13

Не хотели устраивать большую настоящую свадьбу, но только для Жарковских застолье быстро превращалось именно в деревенскую обычную свадьбу. К хутору деда Дюрги на угоре, возле небольшой личной березовой рощи, где дети и баба Устинья собирали подберезовики и подосиновики и даже боровики – по нескольку раз за лето: как заколосится рожь – колосовики, потом в августе и еще в сентябре, баба Устинья грибы мариновала и сушила, солила тоже – волнушки, лисички и опята, но за ними уже ходили в дальний лес, – к хутору потянулся народ.

Вкруг хутора все было желтым-желтое от цветущих одуванчиков, будто специально природа расстаралась к такому дню. И солнце неспешно шло по чистому небу еще одним горячим одуванчиком. В распаханных полях ходили грачи и аисты, вдруг вернувшиеся после долгой отлучки на старый серебристый тополь. Не было их лет уже семь. Перестали селиться после того, как в грозу молния сшибла макушку тополю. И вдруг вернулись и быстро восстановили старое, почти совсем исчезнувшее гнездо. Дед Дюрга, глядя из-под тяжелой ладони на серебристый тополь с обломанной верхушкой и змеистым черным следом по стволу, уходящим к земле, удовлетворенно хмыкал, а может, даже и напевал, он это мог, если бывало очень хорошее настроение, хотя поющий дед Дюрга явление исключительное, как радуга или гроза зимой, по замечанию еще бабы Марты, знавшей его. Но находил и на него такой стих, как и тогда, на зимней дороге в день своего святого Георгия Победоносца, пастуха волков. А бабе Устинье почему-то возвращение аистов не пришлось по душе. Она поджимала губы, качала головой и тревожно посматривала на то гнездо, нахлобученное татарской шапкой на серебряный тополь. Тополь ей татарином и казался, а в распахнутый кафтан и видна была его черная горелая душа. Так она и сказывала о том Фофочке. Фофочка с улыбкой об этом говорила сыну и дочке.

– Когда уже научный взгляд покончит с этой отсталостью! – в досаде отозвался сын. – Люди в небе уже летают полсотни лет.

– А что же ты ее не просвещаешь, – ехидно подначила Варька.

Сеня взглянул на нее.

– Дай время, – пообещал он.

– Ой, какое еще тебя время нужно?

Сеня цыкнул:

– Такое. Закончить училище.

– И чего?

– Того. Прилечу и сяду в поле, бабку в кабину и все ей покажу.

– Что?

– Что в небе нету никакого боженьки, нет ангелов. Ни Николы. Ни Егория. Никого, кроме птиц и нас, летчиков. Как говорится, лучше раз увидеть. Она и увидит.

– Ага, отозвалась Варька. – Только очки для нее с комода взять не забудь.

– А тебя не возьму, – тут же отрезал Сеня.

– Она и так ученая, – заметила Фофочка, любуясь востроглазой щекастой дочерью с косичками.

– Ученая-крученая!