Под мраморным небом - Джон Шорс

справедливого человека, чем Дара. Он был даже более справедлив, чем отец. Дара искренне верил в то, что мусульмане и индусы равны и что именно это равенство является залогом процветания империи. Отец поддерживал законы, направленные против дискриминации, но я подозревала, что порой он проявлял великодушие вопреки собственным чувствам. А Дара считал, что все люди должны жить в обществе на равных основаниях, независимо от их вероисповедания. В доказательство приверженности данному убеждению он начал переводить с санскрита на персидский язык основные мистические тексты индуизма – «Упанишады»[19]. Никто еще не брался за эту трудную работу, которую Дара выполнял со всей серьезностью, полный решимости познакомить мусульман со знаменитыми писаниями.

В тот вечер мы ужинали вместе. Только отец, Дара и я. Как и Дара, отец часто находил успокоение в книгах, посему я распорядилась, чтобы нам принесли еду в огромное помещение императорской библиотеки, где мы иногда ужинали в последние годы. Слуги принесли жаренного на сливочном масле цыпленка с рисом, изюмом, кардамоном, гвоздикой и миндалем. Наши чаши были наполнены рисовым вином.

Библиотека представляла собой громадный зал длиной в половину полета стрелы. Почти всюду пол покрывали черные ковры, на которых пряжей цвета слоновой кости были вытканы цитаты из известных писаний – Корана, биографий наших императоров и великих индийских эпосов. На полках из древесины красных пород помещались многочисленные копии этих произведений. В наиболее знаменитых фолиантах содержались сотни иллюстраций. Всего здесь размещалось более сорока тысяч книг. Пожар стал бы настоящим бедствием для этой бесценной комнаты, поэтому возле книжных полок через каждые пять-шесть шагов стояли слуги, а возле каждого слуги было ведро. В нескольких мраморных бассейнах хранился постоянный запас воды. В середине каждого водоема на возвышении пылал факел. Другого освещения в комнате не было.

В императорской библиотеке отец всегда успокаивался, и сегодняшний вечер не стал исключением. Несмотря на то что каждый из нас мучительно сознавал отсутствие мамы, мы беседовали о лучших временах, вспоминали о том, как жили с ней. Наслаждались вином. Улыбались. Это был приятный вечер, закончившийся, когда отец кивнул Даре и поцеловал меня. Я тогда поняла, яснее, чем когда-либо, что мы – его любимые дети и что только мы согреваем его сердце.

Сумерки уже сгустились, когда я верхом на коне вернулась к месту строительства мавзолея. Ночь была безоблачная. Полная луна омывала землю призрачным сиянием. Одни утверждали, что видят на ее диске лица, другие – что различают карты, горы и прочее. Мне казалось, что луна – это дыра в черном полотне ночи, из которой струится свет, некая могучая сила, недоступная моему пониманию.

Добравшись до окраины купленного отцом участка, я привязала свою лошадь к кипарису. Иса уже был на поле. Стоял перед треножной подставкой, на которой был закреплен на подрамнике большой холст, окрашенный в черный цвет. Иса стоял ко мне спиной и не замечал моего приближения. В руке он сжимал кусочек белого мела, который, казалось, плясал на холсте. Я думала, Иса поручит художникам воплотить на полотне его задумки, но от того, что открылось моему взору, у меня захватило дух. Его рука двигалась, как танцор. Скользила, взмывала ввысь, описывала круги, вдыхая жизнь в нечто удивительное, в то, что он называл «слезой Аллаха». Я видела, что его мавзолей – жемчужина, более прекрасная, чем мама. Арки, башни, фасад были из другого мира.

Иса перестал рисовать и кулаком разрубил воздух. Потом вдруг закричал – издал исступленный крик ликования, от которого я содрогнулась. Такого экстатического крика я никогда прежде не слышала и вряд ли когда-либо еще услышу. Этот его крик отразился от стен дворцов, разнесся над рекой и стих где-то вдали.

– Благодарю Тебя, Аллах, – произнес Иса. – Благодарю за этот дар. – Он поднял глаза к небу. – Тебе понравится, мама. Отец, прошу тебя... прошу, помоги мне его воздвигнуть.

Я не смела приблизиться. Уже хотела уйти, но Иса, должно быть, почувствовал, что я рядом. Он огляделся, его взгляд упал на меня. Я поежилась, ожидая, что Иса рассердится. Но он не рассердился. Напротив, просто положил мел и улыбнулся мне:

– Что ты думаешь, Ласточка, о том, что мы создадим?

– Об этом лучше спросить поэта, – ответила я, с трудом выговаривая слова.

– Но я тебя спрашиваю.

Взгляд у него был до того пронизывающий, что я едва не отвернулась. Собравшись с силами, я спросила:

– И ты можешь построить такой мавзолей? Я никогда, никогда не видела...

– Его можно построить, – тихо перебил он меня. – Только к тому времени, когда строительство будет завершено, я, пожалуй, буду стариком.

– Зато ты умрешь с радостью на сердце.

Мне показалось, сейчас он обнимет меня, но на лице его ничего не отражалось, кроме восторга.

– Ты понимаешь меня, Джаханара. Мы едва знакомы, а ты будто читаешь мои мысли. – Он шагнул ко мне. – Ты мне поможешь?

– Конечно.

– Это хорошо, мне понадобится твоя помощь. Многие будут критиковать мой проект, мои методы, затраты. У меня ничего не получится без помощи друга, которому я могу доверять.

– Я стану для тебя таким другом.

Иса поклонился мне, выражая свое почтение и благодарность.

– Видишь луну, Джаханара? Представь, как она будет озарять усыпальницу твоей матери. При полной луне здесь никогда не будет ночи. Здесь темнота ночи будет растворяться в ярком свете дня. Здесь будет рай.

И он заплакал. Из всех мужчин плачущим я видела только отца. Но Иса не стыдился своих слез и не пытался их скрыть. Не скажу, что это было не по-мужски. Напротив, он казался невероятно мужественным, потому что так выражать переполнявшие тебя чувства, как это делал он, способен только очень мужественный человек.

Я вспомнила маму, подумала об отце, о том, что мы намерены построить. И вдруг крикнула в ночь – громко, во всю силу легких. И пусть мой крик был всего лишь молодым деревцем по сравнению с его могучим дубом, выплеск эмоций придал мне смелости, и я больше не чувствовала себя одинокой.

ГЛАВА 7

Боль и тоска

Несколько следующих лет по воле Аллаха были мирными и спокойными. Младенцы учились ползать, старики отправлялись в рай. Плоды созревали, и их убирали, потом вновь ждали нового урожая. Конечно, случались и войны, но войны были неотъемлемой частью нашей жизни. По крайней мере, мы не страдали от голода, чумы и землетрясений. Наши дома редко полыхали огнем, наши молитвы, как правило, не оставались без ответа.