Под мраморным небом - Джон Шорс

то, что он любит тебя и я должен радоваться тому, что ты будешь мне помогать.

– По-твоему, я похожа на такую... ласточку?

– Я думаю, моя госпожа, ты из тех женщин, с которыми мало кто из мужчин способен совладать.

Это было дерзкое замечание, но уголки моих губ невольно поднялись. Обычно при мужчинах я стараюсь сохранять серьезность, так как улыбка – признак не мудрости, а легкомыслия. А мне требовалось, чтоб окружающие воспринимали меня как умную женщину. Однако сегодня я была не прочь расслабиться. На душе у меня потеплело.

– Давай пройдемся, – сказал Иса, жестом предлагая мне идти вперед. – Чтобы спроектировать нечто дивное, я должен запомнить каждый бугорок на этой земле.

И мы пошли. Мое внимание привлекла группа мужчин, строящих лодку. Судно было почти готово, и рабочие промазывали швы смолой. Худой морщинистый мужчина вырезал на носу голову тигра.

– Талантливый мастер, – заметил Иса. – Нужно будет его нанять.

– Как ты соберешь их всех?

– Мастеров? Когда придет время, пошлю гонцов. Надеюсь пригласить каллиграфов из Персии, каменщиков из Египта и даже ремесленников из Европы.

В Агре жили около пятидесяти европейцев. Иногда отец говорил с ними о торговых делах, но мне трудно было представить, чтобы они принимали участие в строительстве мавзолея мамы.

– Ты хочешь, чтоб европейцы здесь тоже работали?

– Нам нужны лучшие из лучших, Джаханара. Мне не важно, откуда они родом.

Я потупила взор, смутившись того, что открыто выразила свое удивление. Мама была бы недовольна.

– Расскажи, – попросила я, – каким ты видишь мавзолей?

– Мавзолей будет стоять у реки... с южной стороны от него разобьем сады.

– А само здание?

– Вообрази... представь слезу Аллаха, – с жаром начал объяснять Иса. Его страстный тон испугал меня, потому что тихие голоса обычно говорят о нерешительности, а не о пылкости натуры, которую он сейчас демонстрировал. – Эта слеза станет куполом. А купол будет опираться на квадратное сооружение с огромными арками. Четыре минарета, помещенные по углам усыпальницы, будут подниматься на такую же высоту, что и купол. И все – двор, усыпальница, купол – будет из белого мрамора.

Я попыталась представить описанную им картину, но у меня не хватало воображения.

– У тебя есть набросок? – осведомилась я.

– Пока только в голове, – ответил Иса.

Я заметила, что он забыл корзину с документами. Показав назад, я спросила:

– Думаешь, твоя голова самое лучшее для этого место?

Иса округлил глаза, увидев, что его бесценные документы остались без присмотра:

– С людьми творческих профессий проблема в том, Джаханара, что мы зачастую забываем о самых обыденных вещах. Мы витаем так высоко в облаках, что не видим под собой землю.

– Тогда я буду указывать тебе, куда ставить ноги.

Иса улыбнулся моим словам, что, как ни странно, доставило мне удовольствие. Со дня смерти мамы я вообще ничему не радовалась. Мы вернулись за корзиной с бумагами. Я свернула свое одеяло:

– Иса, можно узнать, сколько тебе лет?

– Двадцать две осени. А тебе?

– Я прожила на шесть меньше, хотя скоро будет меньше на пять. – Я поймала его взгляд, но не отвела глаз, на что хватило бы смелости у очень немногих женщин. Глаза у Исы были даже темнее, чем у остальных представителей нашего народа, и я почувствовала, что тону в их глубине. – Почему, – проговорила я, заставляя свои губы шевелиться, – ты стал зодчим?

– Я родился в Персии, – отвечал он, и я подумала: «Теперь понятно, почему у него такая необычная внешность». – Мой отец проектировал разные сооружения. В основном колодцы, а один раз даже акведук. Когда мама умерла, а его самого свалила болезнь, он отдал те немногие деньги, что у него были, приезжему архитектору, чтобы тот взял меня в обучение.

– А что стало с твоим отцом?

– Он боролся с болезнью, боролся как слон, но протянул недолго. И я стал жить под одной крышей с моим учителем. Он был хороший, добрый человек. Когда заказ был выполнен, мы вернулись к нему домой, в Дели.

Я подумала про боль своей утраты, и мне непроизвольно захотелось утешить Ису. Но поскольку его я еще слишком мало знала, мой порыв был бы неуместен. Поэтому я спросила:

– Сколько тебе было лет?

– Семь.

– И в Персию ты больше не возвращался?

– А мне некуда было возвращаться. В любом случае, из-за войны это невозможно: меня наверняка там обезглавят как изменника. Нет, моя родина – Хиндустан. На север меня не тянет.

Он опять улыбнулся, чем немало удивил меня, ведь его рассказ был столь печальный. Казалось бы, за свою жизнь горя Иса изведал больше, чем счастья, но вел он себя как счастливый человек. Почему, недоумевала я, он так непринужденно делится со мной своими мыслями? Он всегда так прямодушен? Ему незнакомо чувство смущения? Очарованная его голосом, я спросила:

– Тебе нравится твоя работа?

– Мне повезло, Джаханара. Я воистину счастлив. Ибо я могу показать своим родителям, как я распорядился тем даром, которым они наградили меня. – Он отвел взгляд от моего лица и огляделся. – Когда я строю, мне кажется, они рядом со мной.

Мне бы тоже хотелось ощущать такую же тесную связь с мамой, но я ему не завидовала, так как чувствовалось, что он искренне любит свое дело.

– Мне не терпится... посмотреть, как ты строишь, – сказала я, стараясь подавить переполнявшие меня чувства. – Что ж, я пойду. Не буду тебе мешать.

– Твое общество мне очень приятно. Ты придешь сюда вечером? Будет полнолуние. Я хочу кое-что тебе показать.

– Тогда, пожалуй, приду, – пообещала я, скрывая улыбку при виде испуга, отразившегося на его лице. Я попрощалась с Исой и пошла назад в Красный форт. Молодой зодчий не выходил у меня из головы. Я видела его лицо, вспоминала его слова. Если бы мой муж был таким же мягким человеком! Почему мне достался именно Кхондамир, если на земле есть такие мужчины, как Иса? Может, я и ошибалась, но мне было трудно представить, чтобы молодой зодчий когда-либо поднял на меня руку.

Я давно не виделась с Ладли и потому по возвращении в крепость я прямиком направилась на императорскую кухню. Ладли чистила свеклу, руки у нее были красные, а сама она с головы до ног была забрызгана свекольным соком. Старшая повариха, как всегда, сердито глянула на меня, недовольная тем, что я увожу у нее помощницу. Когда мы вышли на улицу,