Москаль - Михаил Попов

– Ты знаешь, Елагин, ты меня не зови Диром, ладно. Мы не привыкли. Отец назвал сынков своих именами легендарных русских князей. Батя у нас был начитанный и патриот. Колька в батю, во все лучшее в бате. Это я как бы не из того же кореня. Боковой человек, слабый…

– А как вас называть?

– Митя, или Дима. Вообще все мои знакомые делятся на тех, кто зовет меня Дима, и тех, кто – Митя. Но имена они же не просто так, они проступают, как не замазывай. А еще у меня была кличка КоманДир. Но не пристала как следует. Это братан мой командир, а я… Я почему давеча усомнился? В том, что мы Коляна, как бы это, обретем. Есть такая опера, «Аскольдова могила», и действие ее как раз в Киеве и происходит.

Елагин кашлянул.

– Но теперь я спокоен, Полтава это ведь не Киев, прочь оперные кошмары! Нет, правда, теперь мне легче. Это была бы жуть – Кольку потерять. Он же, понимаешь, всегда мне все прощал. Нет, я ему никогда никаких предательств не гадил, просто все на сторону глядел. В том смысле, что хотел сам реализоваться. На истфак пошел, история, то се. Ты что думаешь, я просто так на Украину качу баллон? Нет, читывал книжки. И даже статейки писал. Курсовые. Почти диссертация есть готовая. Украина просто обязана нас ненавидеть по всем законам развития исторических процессов. Бывшие провинции всегда воюют с бывшей метрополией. Или по крайней мере живут с вечным ядом в душе по отношению к ней. Тебе не интересно?

– Интересно.

– Америка воевала с Англией, Польша с Россией… Короче, я тут спец. Но что с того, наука не кормит, чистая мысль не оплачивается. Надо, чтобы она прошла через бетон или хотя бы печатный станок. А я был гордый. Колька уже капитал сколотил. В Когалыме что-то строил, а потом и не в Когалыме. Я нищенствовал, а он строил. Деньги предлагал, всегда, сколько хочешь. Красиво, по-братски. А у меня жена, сын. Жену надо учить, сына одевать. Но я рассуждал так, даст бог день, даст и пищу. И казалось, был прав, каналья. Мы не умирали с голоду и в тряпье не ходили. Но знаешь, что выяснилось совсем недавно, знаешь, Елагин?

– Нет, конечно.

– Оказывается, Колька и тут сумел надо мной подняться. Все время, пока я сидел у себя в музее, на кафедре водку пил и шумно мечтал, он тихо подбрасывал денежку Светке. Не так много, но чтобы на все хватало. Я случайно об этом узнал. А так бы и не узнал. Он все сделал так, чтобы узнать было нельзя. Не хотел ранить. Самолюбие мое уважал и самолюбование прощал. Я ведь почти что открыто намекал ему, что ты мол, старший брат, пигмей приземленный, хотя и на «ауди», а я – человек духа и интеллектуального полета. А вышло, что все мои штаны, все мои книжки, были куплены за его пигмейские деньги. Те, что он на стройке своровал, потому что не воровать на стройке нельзя. Он деликатно оберегал мои тонкие чувства, а я, когда узнал, даже разрыдался. Вот, думаю, брат так брат.

Колеса джипа накатили на дрянной участок дороги, и машину затрясло мелкой дрожью. Рыбак очнулся. Елагин впился ему взглядом в затылок. Не обернулся.

– Я рыдал, рыдал как ребенок. Родной брат, родной брат, тебе этого не понять.

Машину так трясло, что Елагин потерял нить пьяного рассуждения «наследника». Когда относительно ровное движение восстановилось, начальник службы безопасности глянул влево от себя, чтобы проверить – почему там тихо. Оказалось потому, что Дир Сергеевич заткнул себе рот горлышком коньячной фляжки.

– Пр-рошу пр-рощения! – негромко прорычал Елагин, выворачивая из рук временного шефа вредную стекляшку. – И как только она сюда попала! Уже пустая!

Дир Сергеевич удовлетворенно отвалился на спинку сиденья. «Тоскующий пьет до дна!» И уже через несколько секунд из него полилась новая речь, опять антиукраинская, можно было подумать, что аргументы для нее он почерпнул из контрабандного коньяка. Мысли были все не новые, Украина страна-предательница, а украинцы народ-предатель.

– Заметь себе, заметь, они всегда были таковы, они шарахались туда-сюда между двумя господами. С одной стороны Москва, с другой какой-нибудь очередной Запад. Еще Даниил Галицкий тот же, он ведь был католик, фактически король европейского типа, родственник Бэлы, но, однако же, и на киевском столе посидел, в русских великих князьях. Но сам сбежал от брезгливости – не мое!

Елагин недоверчиво покосился вы сторону говоруна.

– Какой еще Бэлы?

Дир Сергеевич противно хихикнул.

– Нет-нет-нет, это не то, что ты подумал, не Лермонтов, это король, король венгерский.

Начальник службы безопасности не стал говорить ему, что он думал не про Лермонтова, а про знаменитую бандершу из Измайлова, хозяйку пяти-шести нелегальных борделей Железную Бэлу. Такой был момент, что не до классики.

– И потом все было то же и так же. Вот у нас почитают Богдана и ненавидят Мазепу, а почему, собственно? Оба по натуре предатели. Мазепа стакнулся с Карлом шведским двенадцатым, тайная переписка, то-се, так наш Переяславский любимчик, сразу после знаменитой Рады, списался с таким же Карлом, только номер другой. И все на ту же тему – как бы Москву обмануть, на другую службу перебежать. Казачье же и воевало с Польской Короной только за то, чтобы их взяли в реестр, то есть на службу, понимаешь. Воевали с поляками, за то, чтобы стать поляками. Бред! Просто тайное стало явным чуть-чуть не в то время, и Богдан – красавец, а Мазепа – подлец, оба за одно и то же. А до шеведов были поляки, а после шведов фюрер. Украины самой по себе никогда не было, и быть, главное, не может, хохол всегда чей-то холоп! И главное, не видит в этом ни горя, ни греха, лишь бы сытнее, да безопаснее было.

Повернувшись к окну, Елагин обнаружил, что оно совершенно запотело – вступил в работу новый коньяк. Майор, тихо матерясь, вытащил из кармана платок и брезгливо стал удалять со стекла влажный налет, как бы вымарывая отложившиеся на них мысли «наследника».

– Слушай, Елагин, а тебе не кажется, что для пьющих водителей надо выпускать машины с дворниками внутри, а? – Дир Сергеевич засмеялся своей шутке.

Джип снова закачало на внезапных асфальтовых волнах. Голова говоруна перекатилась вправо, потом влево, что-то в ней переключилось, и снова началось про «неньку».

– Вообще очень странно, ну вот прибалты, они маленькие, специально даже слово придумали – страны Балтии, потому что по отдельности их не видно, только если пучком. Стыдно опускаться до их геополитического уровня, а Украина опустилась. У них один способ стать собой – это враждовать с нами. Если они с нами дружат, они с нами сливаются, исчезают. А исчезать они не хотят, хотя и так есть химера. А знаешь, какой главный признак таких, мелких стран?

Рыбак вдруг повернулся на своем месте, что-то сигнализируя. А, просит опустить стекло. Елагин нажал кнопку. Прозрачная стенка стала опускать вниз.

– Главное, это отношение к свободе. Для стран мелких, цыплячьих, свобода – это всего лишь право выбирать себе хозяина.

– Приехали, – сказал Рыбак, чуть морщась от теплого, плотного спиртового духа, хлынувшего на его.

– Куда? – иронически поинтересовался «наследник».

– Надо решать, тут развилка, или мы сразу в изолятор, или сначала переночуем в Полтаве, а уж поутру… Что скажете, шеф?

Но шеф уже перешел из иронического состояния в состояние глубокого сна.

– Ночь, – сказал Елагин, – зря, думаю, съездим. Давай в койку.

– Направо, – скомандовал Рыбак водителю.

– Слушай, – сказал Елагин, – ты это не бери в голову, что я опустил занавеску. Чтоб не запотевало лобовое.

– А я так и подумал, – сказал Рыбак, не оборачиваясь.

– Русские плохие хозяева, русские плохие хозяева, так радовались бы, что мы над вами плохо хозяйничали. Теперь у вас другие господа, – произнес Дир Сергеевич, продолжая в то же время, несомненно, спать. Антиукраинские настроения продолжали его донимать даже на территории Морфея.

3

Выехали на рассвете. В штабную машину на место Рыбака переместился Бурда, поскольку именно он был добытчиком важной информации насчет полтавского изолятора. Утро было сырое, промозглое, но хотя бы не туманное. Украинская природа словно бы шла навстречу московским гостям. Ищете брата и начальника? Кали ласка.

– Ты карту взял? – спросил Елагин Бурду.

– И взял, и уже изучил.

– И что?

– Масштаб не тот.

– Что ты хочешь сказать?

– Нет там этой Нечипурихи.

– А что тебе сказал этот, ну, твой контрагент?

– Сказал, что от Полтавы километров сорок по шоссе, как его… вот мы на него сейчас и выруливаем.

– А какие еще координаты?

– Никаких больше, честно говоря. Доедете, сказано было, до Нечипурихи и там спросите, вот и все.

Елагин потер переносицу указательным пальцем, как будто когда-то прежде носил пенсне.

– И сколько ты ему дал?

– Сколько он объявил, столько и дал, – почувствовав концентрирующееся неудовольствие за спиной, Бурда быстро конкретизировал свой ответ: – Три.

Елагин не стал во второй раз тереть переносицу, покосился на лежащего в углу Дира Сергеевича и спросил у «штурмана».