От дела не отрывать! - Чудомир

черенок после прививки. Размотал ему Глухарь голову, посмотрел, а больной скулит, и щека у него раздулась, будто он во рту облупленное яйцо держит. Усадил его Глухарь на пень, велел покрепче ухватиться за сучки, принес из овина клещи, отер их о пояс и говорит:

— Разевай рот!

Разинул рот Лалю, Станчо засунул туда руку, щелкнул ногтем по зубу и спрашивает:

— Этот зуб болит?

— Не знаю, — отвечает Лалю. — Вся щека болит. Наверно, этот.

Наставил Глухарь клещи, поднатужился и протащил больного вместе с чурбаном до самых ворот, но зуб-таки вытащил. Дал ему баклажку сполоснуть рот, Лалю очухался немного и только собрался идти, как у него опять зуб задергало.

— Станчо, браток, — заохал он. — Опять болит!

— Да что ты!

— Болит, тебе говорю! Видно, соседний стреляет!

Снова наставил Глухарь свои огромные клещи, вытащил и соседний зуб. Не успел Лалю вернуться домой, как опять взвыл от боли. И только когда вытащил и третий зуб, полегчало человеку. Спроси их сейчас, который из трех зубов болел, ни тот, ни другой не скажут.

И дяде Кыню прошлой осенью тоже досталось. Ходил рвать корень. Долго возился и примерялся Глухарь, но с третьего раза вытянул. У дяди Кыню аж под языком пот выступил. Дал ему Глухарь баклажку и говорит:

— Хлебни немного, наклонись на правую сторону, подержи ракию на больном месте, чтоб прижгло, и потом выплюнь.

Потянул дядя Кыню из баклажки, а соломинка покривилась и не пускает. Сосет бедняга изо всех сил, баклажка пищит, как полудохлый цыпленок, и по-прежнему ни капельки. Отвернул он тогда пробку, хлебнул как следует, наклонился на правую сторону, подержал, подержал, пока не стало жечь, и со вкусом, мелкими глоточками проглотил.

Глухарь поглядел на него с удивлением.

— Чудной ты человек, Станчо, — сказал ему дядя Кыню, — разве можно столько ракии выплюнуть? Лекарство ведь это, не капустный рассол! Такое богатство лить, как помои! Вот проглотил, и в брюхе теплей стало. А ты говоришь — выплюнь!

Так нас лечит Станчо Глухарь. По два лева за зуб берет, но и за три яйца может. А если сам принесешь ракии, то и без денег рванет две-три штуки, просто так, ради искусства.

А когда у самого заболят зубы, сам и рвет. Но то было раньше, теперь он уже не решается, потому что однажды собрался рвать клык, поднатужился изо всей силы и вырвал, но сломал при этом два передних и теперь не может сказать «утка», а говорит «уфка».

ФОТОГРАФ

Господь знает, откуда свалился он в нашу деревню! Прямо сказать, человечек он с виду никудышный, немытый и небритый, а пыжится — хоть сейчас с него рисуй. И как заведется, все про важные дела распространяется. Одним словом, имеет мнение.

— Я, — говорит, — ездил по Западной Европе. Все объездил — от Джурджу до самой Тимишоары. Шесть лет учился ремеслу в Румынии и знаю себе цену. Ты не смотри, что у меня пальто нет! Кризис расстроил мои экономические условия, не то б у меня сейчас в Софии два дома было.

С собой он носил небольшой, с солдатскую посылку, ящичек, закутанный в черную тряпку, треножник с двумя сломанными и связанными бечевкой ножками и узелок. Бывало, поставит ящичек на ровное место, пригнется к нему, замотает голову, высунется и скажет: «Смирно!» — щелкнет висюлькой, покопошится в ящике, что-то поразболтает там, и — хлоп! — на тебе, Марийка, портрет!

Бери и разглядывай себя на карточке, — такой как есть, только чуточку почернее.

— Почему, — спрашиваю его, — уважаемый господин, все выходят черные, как наш Нено Сенегалец?

— Такая теперь мода, — отвечает. — Поезжай в Крайову или в Земун — там такие же делают. Сначала выходят немножко черные, потом станут еще чернее, а под конец начнут белеть, белеть и так побелеют, что ничего не будет видно.

И смеется мне в глаза, балбес эдакий!

Первым делом он сфотографировал Колю, внука деда Данчо. Летом Колю собирался в Загорье делать черепицу, и ему понадобилась карточка для удостоверения. Усадил он Колю на стул. Сидит парнишка, но сами понимаете — пастушонок, чего он видел, — сидит, будто его подпекает снизу, вытянул шею и застыл как памятник. Наладил все фотограф и говорит: «Выше голову! Веселей смотри на меня! — Потом говорит: — Смирно!» Сосчитал до трех, щелкнул и — готово! А парнишка не встает — сидит, к стулу прирос, прямой, словно палку проглотил. Когда его стащили со стула, сердечко у него билось, как у голого птенца под крылышком, а на висках холодный пот выступил. Пришел он в себя, перевел дух и говорит:

— Чтоб ему провалиться — совсем не больно было! Я, братцы, думал, как щелкнет, так под вздох и вдарит, а оказалось, плевое дело! Тюуу!..

Потом фотограф снимал деда Гичо Странкина со всеми дочерьми, зятьями, сыновьями и ребятишками. Как собрались домочадцы — весь двор заполонили, будто на свадьбе! И он каждому дал по карточке, но людей собралось так много, что вышли они крохотные, крохотные, как булавочные головки, хоть в артиллерийскую трубу разглядывай. Только деда Гичо можно было издалека узнать по белой бороде. И писарь снялся с женой и сыном, но когда фотограф закутал голову в черный платок, мальчонка так разревелся, что никак его утихомирить не могли. Так и вышел с разинутым ртом — людям на смех! Зря старался отец, а еще цепочку ему повесил для фасона, будто он с часами!

Потрудился фотограф, заработал немного деньжат, но одна беда — любит пожить в свое удовольствие: пьет и за твое и за мое здоровье и за здоровье всех вокруг!

Однажды вечером, когда мы с ним нагрузились до бровей, он разговорился.

— Я, — говорит, — Димко, не какой-нибудь пропащий, ты на меня сейчас не смотри. Я, — говорит, — из хорошей семьи, да вот обстоятельства на меня навалились. Видел бы ты меня, — говорит, — при власти земледельцев, когда вышел закон об удостоверениях личности, ты бы тогда не посмел мне и «гутен таг» сказать. Деньги сыпались, — говорит, — только шапку подставляй! Кроме шуток! Оказался я тогда в Родопах, в самой гуще помаков[9]. Как раз вышел закон, и повалило ко мне это самое население, аж, — говорит, — волосы дыбом встали, поесть некогда было! Идут и идут, помак за помаком, помак за помаком. Подумал я, подумал, вижу — не хватит ни времени, ни материалу, а Пловдив далеко! Взял я тогда и снял одного помака с бородой, другого в чалме, одного с усами и одного безусого. Сделал с этих четырех снимков по сотне отпечатков — и все в порядке! Придет кто-нибудь за карточкой, я